Жизнь рядом

Когда Александр Лукашенко пришел к власти мне было 16 лет. Я только что закончил школу, был молод и достаточно наивен для того, чтобы думать, что все хорошее или плохое в стране может зависеть от воли одного человека. Мудрец сказал: если тебе 20 лет и ты не на баррикадах, ты - циник. Если тебе 40 лет и ты на баррикадах, ты - идиот.

Раньше я думал, что в этой формуле заключена квинтэссенция конформизма. Что она - про людей, которые отказываются от идеалов. Теперь, когда мне скорее 40, чем 20, я понимаю: эта фраза - про понимание жизни. Про мудрость, открывающуюся с годами. Не про что иное. Предательства, увидеть которое готов 20-летний, нет в ней совсем.

В 1994г. принято было думать, что жить нужно вопреки. Плыть против течения. Говорить гадости. Отгребать на митингах. И тогда обязательно что-то поменяется в лучшую сторону. Как в тебе самом, так и в стране. Мне кажется, все мы - в том числе те, которым было скорее 40, чем 20, вели себя как революционные юнцы. Стране под названием Республика Беларусь было всего три года. Мы были три года как граждане. Три года как взрослые, самостоятельные люди.

К концу 2000-х все люди, которых я уважал, за кого боялся, кому желал победы, вышли из политики. Некоторые успели при этом отсидеть. Отдельные сидят до сих пор.

Все активные поняли: для того, чтобы прожить жизнь нормально, нужно держаться подальше как от власти, так и от борьбы за нее. Примерно к этому времени я разглядел причину того, что со мной происходило в 1990-х: я ставил перед собой стену. Ставил ее на своем пути и называл ее Лукашенко. Я не могу преподавать в университете в Беларуси потому, что Лукашенко. Я не могу защитить свою кандидатскую потому, что Лукашенко. Я не могу купить квартиру, потому, что Лукашенко. Лукашенко мешал мне накопить денег на хорошую машину, Лукашенко не давал мне начать свой бизнес. Я был окружен Лукашенко. Блокирован и даже осажден им.

Стена, надо сказать, отвечала взаимностью, как отвечают взаимностью стены везде и всегда. Я действительно не вписался в образование и действительно защитил свою диссертацию далеко от Минска. Однако было ли дело в стене? Или, скажем так: была ли причиной стена и только стена?

Мне кажется, всем нам, детям 1990-х, нужна была борьба. Нужны были дополнительные препятствия, т.к. все давалось как-то слишком уж само собой. В 1990-х мы страстно отдались борьбе за флаг, герб, язык - не понимая, что результативная борьба ведется в принципе по-другому. И что, самое главное - язык и то, что стоит за ним - глубже и серьезней политики. Язык, герб, флаг, историческая память, ВКЛ, в конце концов - то, что предопределяет политику, а не является ее, такой мимолетной и смешной, следствием.

Девяностые кончились. Кончились и нулевые - с их иллюзиями и надеждами. Мы все, вся страна, все нормальные люди, увидели, как действительно хорошие правители - образованные, относительно честные, главное - добрые (ведь доброта - не последнее качество для человека) - так вот, как эти люди коллективно облажались в Украине. Оказалось, что либералы не всегда правят либерально. А даже когда они правят либерально, это отнюдь не приводит к хорошим последствиям.

Оказалось, что в принципе - некоторые страны, имеющие выход к морю, уголь и прочее добро, живут плохо, а некоторые, не имеющие вообще ничего, идут вверх, застраиваются пусть уродливыми, но новостройками, показывают класс, договариваются с китайцами.

Мне кажется, из той моей ситуации, из ситуации давящей стены, отрезавшей все возможности, был только один выход, причем - очень печальный. Имя ему - эмиграция. Многие люди уехали навсегда - потому, что Лукашенко. Но мне повезло. К концу 2000-х я успел поездить и поработать в ЕС. Я успел сопоставить и обдумать. Я бежал из своего «окружения», из «блокады», а потом вернулся в него, причем - добровольно.

И тут случилось чудо. Я просто перестал видеть перед собой ту стену, о которую стучался головой в 1990-х.

Я понял, что мой путь можно пройти без всяких усилий, глядя прямо перед собой и не отвлекаясь на злость и мстительность. Я понял, наконец, что ценности, за которые, как мне казалось, я боролся и которые, как мне казалось, я отстаивал - глубже и долговременней, чем моя борьба. Что я утверждаю их хотя бы тем, что живу в Беларуси и стараюсь идти вперед.

В 20 тебе кажется, что все те, кому сейчас 40, все те, кто не на баррикадах - часть системы, ее винтики. Сейчас мне представляется, что винтиками тогда, в 1990-х, были как раз мы, борющиеся. В конце концов, любая идеология строится на противопоставлении и, говоря «долой», ты на самом деле прославляешь низвергаемое. Ты подтверждаешь, что отрицаемый тобой предмет силен и страшен - во всяком случае, в твоей персональной вселенной.

В Беларуси вот уже 4 года никто не кричит «долой», и мы видим, что полное исчезновение оппозиции повлекло за собой и выпаривание политики как таковой. Когда нет врагов, остается одна лишь власть, со всеми мыслимыми ответственностями за каждый сделанный ею шаг. К системе стали относиться как к погоде. Как к фазам Луны. Как к смене сезонов.

Я перестал увязывать происходящее с Беларусью с действиями власти. Даже то, какой будет цена на бензин, зависит от того, даст Владимир Путин кредит, или нет. Мясникович, Ермакова - кто эти люди? Что они делают? Властны ли удерживать рубль хотя бы в краткосрочной перспективе? Систему нет смысла ненавидеть, как нет смысла ненавидеть погоду.

Хотя, может быть, все дело в том, что мне теперь скорее 40 лет, чем 20.