Алексиевич: Из Беларуси уезжать не собираюсь. Это моя страна, мои люди

радио "Свобода"

Нобелевская лауреат Светлана Алексиевич — о Надежде Савченко, полемике с Александром Лукашенко и нравственном капитале.

Несколько дней назад украинская военнослужащая Надежда Савченко, обвиняемая российскими властями в пособничестве в убийстве двух российских журналистов летом 2014 года в Луганской области, в письме, переданном из заключения корреспонденту Радио Свобода, обратилась со словами благодарности к лауреату Нобелевской премии по литературе Светлане Алексиевич. Минувшей зимой Алексиевич принимала участие в кампании за освобождение Савченко и, в частности, высоко оценила моральные и гражданские качества Надежды. Вот фрагмент из письма Савченко:

«Я не знакома [со Светланой Алексиевич] и, увы, пока не читала ее книг. Но уже заказала их в тюрьму. Я когда-то, еще раньше, услышала название «У войны не женское лицо» и саркастично ухмыльнулась, ведь я из женщин, которые видели лицо войны… Но я поняла, что наши мнения с автором во многом совпадут, что это книга не шовинистический трактат о том, что место женщины на кухне, а скорее наоборот — ода женщине. Я обязательно прочту эту книгу. Если сможете, обязательно передайте мои слова Светлане Алексиевич. И мою благодарность за отношение ко мне и к Украине».

В интервью Радио Свобода лауреат Нобелевской премии по литературе Светлана Алексиевич говорит о Надежде Савченко, своей заочной полемике с президентом Беларуси Александром Лукашенко и ограниченных возможностях современной литературы:

— Светлана Александровна, отвечая на просьбу Радио Свобода об интервью, вы пожелали Надежде Савченко «мужества идеализма». Не могли бы вы пояснить, что именно имели в виду?

— Я думаю, для того, чтобы человеку жить, нужен идеализм, настолько трагично наше существование, исходя из особенностей того времени, которое выпало на наш век. Для жизни нам всем нужно мужество, но и без известного идеализма сегодня не выжить — особенно Надежде, которая оказалась в очень сложной жизненной ситуации. Мужества ей не занимать; идеализмом была ее голодовка. Тысячи людей хотели бы ей помочь — тысячи русских, белорусских людей, других людей во всем мире — но все они беспомощны. Таковы авторитарные системы — они делают людей беспомощными… Отсюда мое пожелание к Надежде — о мужестве идеализма.

— Отвечая на ваше интервью Радио Свобода, Надежда, надо отдать ей должное, не хочет казаться лучше, чем есть — она честно призналась, что не читала ваших книг. Тем не менее название вашей, пожалуй, самой известной, книги, «У войны не женское лицо», натолкнуло Савченко на размышления о том, как она воспринимает войну, как она смотрит в лицо войне. Как вам кажется, ваше и ее понимание войны — и женщины на войне — имеет что-то общее?

— Конечно, Надя знает о войне больше, чем я, хотя я прослушала сотни рассказов о войне и сама была на войне в Афганистане. Та война, которую я видела, — это все-таки не так глубоко, это не сравнить с проникновением Нади, поскольку она участвовала во многих войнах. Таковы ее характер и ее натура, она, как когда-то у Надежды Дуровой, потребовали именно такой формы реализации себя. Надя — очень сильный, очень интересный человек, очень необычная женщина, необычная для нашего времени, и за это ей мстят, прежде всего ей мстят мужчины. Обычные мужчины, которые совершенно не способны увидеть женщину равной себе, выше себя. Никаких доказательств ее вины нет, ее вина только в том, что она защищала свою родину. Она сама решилась на такой поступок, никто ее на войну не посылал, это не было каким-то служебным заданием — это был ее сердечный посыл.

Я часто себе говорила, что наверняка не способна была бы сделать то, что сделали мои герои. Например, тащить раненого мужчину под сто килограммов, тащить его на себе, когда в тебе балетный вес, как мои героини говорили. Не знаю, как я могла бы стрелять, видеть кровь… Надя это все смогла сделать. Я не стреляла, я видела убитых только один раз, и это стало для меня большим потрясением. А Надя прикоснулась к этому человеческому безобразию. Войну давно пора приравнять к людоедству: на дворе XXI век, а люди все еще решают свои споры на том уровне, когда они носили звериные шкуры. Единственная разница в том, что раньше убивали дубинками, а сейчас огромное разнообразие оружия, но все равно мы живем в варварское время. Я убеждена, что воевать нужно с идеями, а не с людьми. Надя знает о войне куда больше меня, о мужской природе она знает больше, как и вообще о том, как страшен и как прекрасен человек.

— Вы наверняка следите за ходом судебного процесса над Савченко. У вас есть хотя бы крупица идеализма — воспользуюсь вашим словарем — по поводу исхода этого суда? Или вы считаете, что ход его предрешен?

— Нет, я думаю, что вопрос открыт. Несомненно, что это политический процесс: судят не Надю, а Украину, судят желание Украины быть независимой, начать свою жизнь. Поэтому какие могут быть еще политические выверты, кого на что могут поменять, как все это будет — совершенно непонятно. И в Беларуси, и у вас в стране жизнь устроена по-феодальному, она зависит от причуд правителей.

— Уже месяц вы — всемирно известный писатель. Ваш талант и Нобелевская премия, которая вам присуждена, поставили вас в блестящий ряд людей, располагающих огромным нравственным капиталом. Мне интересно понять, как вы себя ощущаете с этим новым в хорошем смысле оружием, ведь трибуну Нобелевского лауреата можно использовать в самых разных целях?

— В целом, конечно, как я писала, так и дальше буду писать. Постараюсь, чтобы из того, что я пишу, можно было извлечь не ненависть, а любовь. Но вот в случае с Надей — что мы можем делать? Я подписывала письма в ее защиту, я получила приглашение от президента Украины Порошенко приехать в Киев. Я, конечно, приеду, как только у меня появится такая возможность. Конечно, мы будем говорить о Наде, но я и так готова о ней говорить на каждом углу. Впрочем, вы же понимаете, в каком жизненном круге мы находимся: ты можешь быть хоть трижды лауреатом Нобелевской премии, но не можешь перешибить самое примитивное мужское мнение, самое примитивное политическое мнение… За последние недели я подписала достаточно такого рода писем, и я всегда подписываю их с отчаянием и чувством беспомощности. Единственное, на что я надеюсь: может быть, прав Окуджава с его «возьмемся за руки, друзья!» Таким образом мы сохраняем самих себя, сохраняем чувство достоинства тех, за кого заступаемся. Они чувствуют, что они не одни. А мы только можем увеличить, расширить этот наш круг, можем только сказать, что нас не так мало.

— Ваше новое положение обязывает вас вступать в прямую полемику с очень влиятельными людьми. У вас уже появился такой опыт: Александр Лукашенко сначала поздравил вас с наградой, а потом раскритиковал за отсутствие патриотизма, как президент Беларуси его понимает, и вы ответили. Любые ваши слова теперь — не просто слова писателя, они имеют больший общественно-политический вес. Вы это чувствуете, Светлана Александровна, вы готовы к этому?

— Я не знаю… Это новое для меня состояние. Я поняла, что со словами мне надо быть осторожней, без революционного шика. Писатели часто могут позволить себе роскошь говорить небрежно; у меня, наверное, уже этой роскоши не будет. Надо более серьезно и точнее формулировать то, что я хочу сказать, больше думать над тем, что я хочу сказать. Что касается Лукашенко — я очень сожалею, что в очень трудное для Беларуси время мы говорим о чем-то не о том. Два человека, которые обладают (и я тоже — в силу обстоятельств) неким символическим капиталом, должны давать надежду своему народу, а не затевать публичную свару. Мне очень жалко, что так получается.

Мир вокруг нас сталкивается с очень серьезными вызовами. Стоит мне только выйти на улицу — как люди бросаются обнимать меня, люди говорят мне прекрасные слова, на маленьких бумажках, которые случайно оказались у них в карманах, просят меня что-то написать. Людям нужна сегодня поддержка, людям нужны какие-то добрые слова. И власть, и писатели, обладающие каким-то авторитетом, должны формулировать слова поддержки. Вот нужные слова и нужные идеи сегодня! Нужно не идти за массовым сознанием, а стараться быть впереди, как это делал Сахаров, как это делал Вацлав Гавел. И власть, и писатели должны не то чтобы показывать путь — сегодня будущее настолько неопределенно, что трудно говорить, что кто-то из нас точно знает путь, — но нужно хранить в себе человека. И говорить, что любому сегодня нужно вот это: иди, и храни в себе человека.

— Я уверен, что вы найдете такие вот нужные слова. Подозреваю, что и ваша Нобелевская лекция отчасти может быть посвящена и тому, о чем сейчас мы с вами говорим. Но неужели вы думаете, что с Александром Лукашенко (или с Владимиром Путиным) вы сможете договориться? Что ваше послание может быть общим?

— Я не знаю, можно ли договориться… Даже больше вам скажу: я не уверена, что литература в целом сегодня может влиять на политику. К сожалению, такие времена прошли. Но я в то же время думаю, что все политики зависят от нас всех. Они работают на том пространстве, с которого мы отступаем, они не в безвоздушном пространстве живут. Если они настоящие политики, то они слышат, где они и с кем они…

Я думаю, что надо сопротивляться. Я не имею в виду, что надо идти на баррикады, стрелять. Я как раз не сторонник революций, потому что никогда в истории революции ничего хорошего не принесли, кроме крови. Я сторонник того, чтобы революции происходили в умах людей. Вот за это надо бороться.

— Успеваете ли вы сейчас что-то писать? Понятно, что Нобелевская премия внесла коррективы в ваши творческие планы. Ждать ваших новых книг в ближайшее время?

— Во-первых, я очень долго пишу книги, иногда и 10 лет, иногда 11, не так быстро все происходит. Этот месяц, конечно, был заполнен такими событиями, что о работе над книгами не приходится говорить. То, над чем я думаю сейчас, — это Нобелевская речь.

— Не собираетесь ли вы уезжать из Беларуси?

— Об этом меня часто спрашивают. Нет, не собираюсь. Я не уеду из Беларуси. Это моя страна, мои люди, я хочу жить с ними, я хочу жить здесь, — сказала в интервью Радио Свобода нобелевский лауреат по литературе, белорусская писательница Светлана Алексиевич.

Новости по теме

Новости других СМИ