Владимир Некляев. Возвращение Веры

Новая Газета, перевод с белорусского Павел Антипов

Владимир Некляев сидит в Минске под домашним арестом. Ему не разрешено покидать квартиру, пользоваться телефоном и Интернетом. Из телевизионных передач выкидывают популярные песни, написанные на его стихи. И все же ни один, даже самый крутой диктатор не в силах совладать со словом писателя.

В ближайшем, мартовском номере журнал «Дружба народов» печатает новую повесть Некляева «Возвращение Веры».

Начало повести: в шведский город Мальмё приезжает некий человек из Белоруссии. Селится в хорошей гостинице, а на следующий вечер неизвестный, попросив у него прикурить, пускает ему пулю в лоб из пистолета. Дальше автор поочередно предоставляет слово тем, кто так или иначе связан с убитым или убийцей.

"Новая Газета" публикует с небольшими сокращениями одну из глав повести.


Рожон

Я в пригороде родился, в сельхозпоселке. Около любого города такие поселки есть, и каждый, кто там живет, с детства знает, что родился он и живет для того, чтобы драться с городскими. Каждый вечер садились мы в электричку и ехали или в парк, или на дискотеку, где недолго думая, чтобы к ночи домой вернуться, устраивали драку. Нам было все равно, кого и за что бить, и чаще, чем мы их, городские, собравшись, били нас, но нам это только добавляло злости. Мы ни про что не думали, нас привлекала опасность, риск, нам нравился сам запах драки, а в газетах про нас писали, что мы — социальная проблема.

Как-то по телевизору про нас дискуссию завели, и один профессор сказал, я запомнил, что мы деремся, подсознательно отвоевывая себе территорию для жизни, занятую теми, кому она просто так досталась. Я понял, что имел в виду профессор: это как кому-то выпадает королем родиться, а кому-то драться и драться, чтобы на королевской кухне или на конюшне служить.

С детства, кроме того что дрался и был всегда голоден, я вот еще что запомнил. Из армии Леник, соседский сын, вернулся, и сосед петуха, чтобы к столу зарубить, словил. Топтался с петухом в дровяном сарае, никак топор не мог найти, на жену кричал, что она куда-то дела, а Леник сказал, что не надо топора. Взял петуха из рук отца — и чик по шее ребром ладони, как будто топориком. Голова под колоду отлетела, а Леник безразлично, даже лениво руки вытер одна о другую, бросив петуха, который побежал по двору без головы, брызжа кровью из горла во все стороны…

Я поклялся себе, что научусь так же, как Леник… Так, чтобы голова отлетала, по шее бить, и так безразлично, лениво руки вытирать. Поклялся и научился. В секцию карате пошел, в армии в спецназ взяли, намахался и топорами, и лопатками… Если бы в спецназе платили нормально, можно было бы и дальше служить. Однако не платили.

Отслужив, попробовал в спорте покрутиться, только там после настоящих драк запах не тот. Потом там пахнет, не кровью. Поэтому согласился, когда предложили другую работу.

Новый русский, который нанял меня в охрану, был никакой не новый, старый член партии. Из высшей касты. Из тех, кто начал дележку, поделив страну так, что все, что было в ней на земле и под землей, им досталось. А потом они клялись, что совсем не этого хотели — просто так вышло. Но не иначе, понимаешь, вышло, а именно так. С чем не могли смириться те, кто к дележке стал подбираться попозже.

В то время, когда в Кремле питерские стали верховодить, московские давно уже все поделили. В газетах писать начали, что нельзя допустить передела, потому что это дестабилизация, инфляция и тому подобное. Сразу же каждому, кто был хоть немного с мозгами, стало понятно, что начался передел. В Кремле собрали всех, кто раньше хапнул, сказали: «Мы не будем вас трогать. При условии, что тот, кто хапнул на металле, вкладывает деньги в металлургию, кто на нефти — в нефтедобычу, кто на оружии — в армию…» — и далее по всему списку. Так они как будто хитро придумали, как деньги хапнутые забрать. Ну, не все, хоть сколько-нибудь — вроде как с заботой о стране.

Нашли дураков…

Старых питерских заодно с московскими прессовали, несмотря на то, что земляки. Мой член партии тоже на этой сходке был. Им сказали, они послушали, головами покивали: мол, согласны. Только никто, ясное дело, ни копейки не отдал. Наоборот, так уже грести стали, как будто своего недобрали. Тогда-то самой большой очередью в Питере и стала очередь на кладбище. Как и в Москве.

За питерский порт было несколько войн, и когда началась новая, член партии сказал мне, что нужно не только защищаться, но и нападать. Зубы показывать, чтобы не думали, что они у него повыпадали. Короче, чтобы я набрал людей. Группу ликвидации.

Я подобрал в группу семерых. Вместе со мной — восьмерка, на две машины. Четверых своих спецназовских взял, троих сельхозпоселковых… На работе не передохнуть было, не успевал руки вытирать.

Члена партии снова зауважали, отступаться от него, казалось, начали — и вдруг чуть не прикончили. Еще и при своих.

Жена его бордель держала, салоном его называя. Несколько проституток хозяина обслуживали, у него на посылках были. Такие — не подступиться. Гордость показывали. Свою, проститутскую, но гордость. «Мы не в борделе, мы в салоне». Я попробовал с одной, с Лялей, худощавой такой… Она мне: «Ты на себя посмотри, кабан!..» Сучка.

Как раз в нанятой для нее квартире на Васильевском в члена партии и пальнули. Из дома напротив, Ляля в спальне окно не зашторила. Пуля задела цепочку, на которой шторная ручка висела, отрикошетила. Так что член партии случайно спасся — и поручил мне разобраться.

А что тут разбираться?.. Сучка. Перекупили, работала на кого-то. Нужно было остальным показать, что за это бывает.

Я сказал хозяйке, чтобы в той же квартире на Васильевском созвала проститутское собрание. Весь их блядский спецназ собрала, как они сами себя называли. Поставил Лялю перед всеми и — если уж они спецназ — чик по шее! Шея у нее, как у курицы была, и Ляля, наверно, даже сообразить не успела, как у нее голова отлетела, и побежала за ней, за головой без головы, всю квартиру кровью заляпав...

Эффектно вышло. В обморок не упали только хозяйка и Наташа, которую я тогда и заметил. Она не стала, как Ляля, ломаться. Да и все они как шелковые стали.

Что-то в Наташе меня привлекало. Она была проституткой, и в то же время нет. Я понимаю, что такого не бывает, но в ней вот такое было. Не знаю, что это и как объяснить… Электричество… Я хотел даже предложить ей жить со мной. Как раз перед тем, как хозяин подкинул нам работу на двоих. После которой было уже не до электричества.

Мы узнали, кто из конкурентов заказал члена партии, но его, бывшего гэбиста, завалить не получалось. Чуть ли не армия у него была, крепко стоял. Тогда член партии и придумал, как разобраться с ним через его сына. Подробный план написал для меня и Наташи, которая должна была так мальчика подбить, чтобы он или сам отца прикончил, или меня в дом провел.

План мне не понравился, кино какое-то. А мальчик понравился. Даже жаль было, когда повесился…

Забавный он был. Я пистолет ему даю, чтобы он, как мужик, за себя постоял, и он как будто согласен отца пришить, чтобы с Наташей быть, и вдруг говорит: «Вы пистолет мне подыщите, чтобы ненастоящим выглядел, на игрушечный был похож. Чтобы я думал, что это игра…»

Я принес ему небольшой, итальянский, на зажигалку похожий, он и его не взял… Так пистолетик тот у меня и остался. Ношу его с собой, никто не догадывается, что настоящий.

А мальчик веревкой обошелся…

У отца его в охране мой однокашник армейский, бывший спецназовец, служил, который меня предупредил, что хозяин, как только сына похоронил, сразу же в Москву поехал. Чтобы сообщить там, что член партии давно уже всем мешает. И сообщил, с ним согласились. Так что жди, сказал однокашник, гостей. Или соскакивай, чтобы мы друг друга не постреляли.

Я не стал ждать. Перед тем, как соскочить, обчистил члена партии. Взял, можно сказать, партийную кассу. Из-за этого меня и стали доставать за границей: верни чужое.

Хрен вам. Почему оно не мое, а ваше? Вы что, королями родились?..

Дома жить нельзя было. Разве что недолго.

В Стокгольм я подался, потому что там у меня свой человек был. А у него — свой адвокат, который помог офис купить, фирму открыть. Посоветовал хотя бы одного шведа на некоторое время на работу взять. Я взял безработного, адвокат журналиста нашел, который написал, что я создаю в Швеции новые рабочие места. На таких людей не так, как на обыкновенных иммигрантов и беженцев, которых кормить надо, смотрят.

К тем, кто с деньгами, везде отношение, как к людям, которые с деньгами. К другим — другое. Оно было так, есть и будет.

А швед мой, зарплату отрабатывая, наркоту из Копенгагена возил. Ему дадут — он повез. Не зная, что везет. В прошлый раз его в Мальмё чуть не повязали, и я поехал туда, чтобы прощупать, что там и как.

Наркотой в Скандинавии издавна африканцы с азиатами занимаются. Еще цыгане. Но все больше и больше товара стало идти в Европу из Средней Азии через Россию — и серьезно подключились наши. Мой человек в Стокгольме был как раз одним из них.

Он сказал мне, чтобы швед исчез. Потому что если уже на него вышли, то все равно повяжут. А в какой он фирме работает, кто помог фирму открыть?.. Как только это выяснится — нам сидеть.

Я и сам не сомневался, что если его возьмут, швед всех сдаст. Наш бы еще юлил, придумывал что-нибудь: не знаю, не мое. Около аптеки нашел, думал, что витамины. А швед расскажет все, как на исповеди. И не только швед — хоть финн, хоть немец, хоть норвежец. Законопослушные.

В Мальмё в отеле «Хилтон» я на последнем этаже, на самом верху поселился. Откуда, как портье сказал, чуть ли не вся Европа видна. Ну, или вся Дания. Во всяком случае, Копенгаген. Откуда швед наркоту возил…

Глядя утром на Европу, которую из-за тумана не было видно, я прикидывал, как мне половчей со шведом обойтись. Чтобы исчез, как туман.

Ничего дельного не приходило. Спустившись в ресторан позавтракать, я позвонил Наташе. Она сказала про посланца из Питера, который едет в Мальмё. С которым она договорилась встретиться завтра в шесть вечера около отеля «Хилтон».

Ты думаешь, как сделать так, чтобы кто-то исчез. А кто-то думает, как сделать так, чтобы исчез ты. Жизнь идет, все нормально.

За соседний стол, притащив две полные тарелки рыбы и мяса, парень худощавый присел, к которому официант подошел и начал спрашивать, в каких тот апартаментах живет. Не потому, думаю, спрашивать начал, что парень гору еды набрал, а потому, что не выглядел здешним постояльцем. Не такой был у него вид, будто бы он спустился из своих апартаментов на завтрак в ресторане отеля «Хилтон». Даже куртку заношенную, очевидно из секонд-хенда, не снял. Бродяга.

Он назвал официанту номер комнаты — одной из самых дорогих в отеле. Из которой чуть ли не вся Европа видна. Официант не поверил и пошел уточнять… Глядя по сторонам, парень выбирал момент, чтобы убежать. Не назвал бы он номер — пускай бы бежал. Но он назвал, и номер этот был написан на моей гостевой визитке.

Парень встал, я бросил через стол: «Сиди!..» Он перепугался от неожиданности, хоть и не сильно. Снова сел и, что меня удивило, стал есть.

Когда официант вернулся с молодцом из службы безопасности, я подозвал их и сказал, что живу в названном номере, а за соседним столом завтракает мой гость, за которого я плачу. И показал официанту визитку…

Никто у меня не спросил, почему мой гость завтракает за соседним столом. Если платят, то пусть завтракает за соседним. Может, принято у нас по отдельности завтракать, чтобы с самого утра друг друга не раздражать.

Как и на постояльца «Хилтона», так и на посланца из Питера парень, одетый, как бродяга, был мало похож. Ну, совсем не похож. И не мог посланец успеть сюда, проехав четверть Швеции, — паром только что в Стокгольме причалил. И не посылают таких, но… Он назвал номер как будто специально для меня. Невероятная, слишком большая случайность.

Съев все, что принес, гость мой еще раз сходил к шведскому столу и набрал столько же. Он был меньше меня раза в три, куда оно в него лезло?.. Присмотревшись, я заметил, что он давно уже не парень — такой подсохший мужичок, который выглядит парнем. Наконец он наелся, я встал и взял его под локоть: «Пошли, покажу, где живешь».

Он пошел, еле передвигая ногами… не потому что объелся, он вообще был вялый.

Оказался белорус. Из Волковыска, я и не знал, что такой город есть. С названием, как будто волки в нем воют… Он там борцом каким-то был, сражался за что-то. Как они, такие вялые, там сражаются?..

И я не понял: за что? Чтобы Россия, он сказал, не заняла Беларусь. А зачем России Беларусь занимать, если Беларусь и так Россия?..

Звали его Святославом. Такое белорусское имя — в России не услышишь. Святая слава, святая обязанность, святая отчизна… Наслушался я этого в армии — слышать не мог.

Он подошел к окну в моем номере и долго смотрел. «Там где-то, — за туман показал, — замок, где Гамлет жил, должен быть».

Я спросил: «Ну и что?..» — и он вздохнул, вглядываясь в туман: «А то, что Шекспир…»

— Что Шекспир?..

— А то…

— Что то?..

— Если б у нас был Шекспир, то была бы и история… Все было бы по-другому…

— Что по-другому?

— Все…

Что у них могло быть по-другому, если мы вместе в Советском Союзе были? А если мы вместе в Советском Союзе были, то при чем тут Шекспир?..

Говорил он, немного заикаясь: «У нас бы-был… и бы-бы-ла бы…» Кличку бы ему какую-нибудь, так Бабыб в самый раз бы была. Я так и сказал: «Давай Бабыбом называть тебя буду, на Святослава ты не похож». И он кивнул, не поворачивая головы от окна в тумане: «Называй».

В свете окна, хоть и туманном, я рассмотрел, что он старше меня, и тем не менее называй его, как хочешь… И только сейчас он спросил: «А тебя как называть?» «Рожном». — «Рожном так Рожном…»

Нет, на разборки таких не посылают. Чем-то он на того питерского мальчика, который повесился, был похож. Только постаревший… Вот я и подумал: может, его использовать?.. Не сразу подумал, а тогда, когда он сказал, что делать собирается. Он родился в Волковыске, потом в Минске жил, где гоняли его за борьбу, в каталажку сажали. С работы турнули. В поисках, где бы осесть и на кусок хлеба заработать, он вернулся в Волковыск. Родители умерли, дом сразу же после их смерти он за копейки продал, осел у двоюродного брата. Устроился на почту, где брат почтальонил, — и обоих их выгнали, хоть на всю почту только и было почтальонов, что он и брат. Уволили их из-за того, что они в пикете стояли: он брата, который приютил его и помог работу найти, на пикет притащил, чтобы его вместе с ним выгнали! И чего притащил, чтобы выгнали?.. Чтобы улицы Суворова в Волковыске не было, не хотел он газеты на улицу Суворова носить.

Отовсюду изгнанный, Бабыб не знал, как быть дальше, и кто-то ему сказал, что белорусов, которые борются, за границей принимают. Сразу все им дают.

Одолжил денег у брата, который продал полдома и готов был, наверно, последнее продать, чтобы только от него избавиться, купил тур по Скандинавии, приехал — никто ничего не дал. Кроме места в лагере для беженцев. Но теперь и этого нет: ему отказали в политическом убежище, и он попал под депортацию. Поэтому убежал из лагеря, задумал или поджечь что-нибудь, или взорвать, или хотя бы кого-нибудь убить, чтобы сесть в тюрьму или в клинику попасть для психически больных. Лишь бы домой не возвращаться.

Совершенно случайно, поднося вещи, он побывал в какой-то клинике для психов, там хорошо. Живут шведы, больные на голову, так, как белорусам, на голову здоровым, и не снилось. Он не был больным, нет. Я знал таких людей, они как будто не сами живут на этом свете. Как будто кто-то их жить заставляет. Таких посылают на то, на что другого не пошлешь. Другой, не такой, не пойдет. Таких вербуют в смертники, чтобы сделать из них живые мины.

Вот я и задумал: против посланца его использовать, если сам он не посланец, или против шведа?..

Я допускал еще, что он может быть посланцем, но уже только по привычке ничего, даже самого невероятного, не исключать. Исключить можно было только то, что он швед.

Посланца, если он посланец, можно перекупить… Я сказал ему, что если уже решился он кого кончить, то могу предложить, кого… Он не удивился, а меня удивил, коротко бросив, не отворачиваясь от окна:

— Только не женщину.

Я-то хотя бы повернулся… И спросил бы первым делом не о том, кого — о чем он, по сути, спросил, — а о том, за сколько?.. И кто угодно другой повернулся бы и о том же самом спросил…

И почему не женщину? Какая разница?.. Шведа или русского — разница, за русского в Швеции меньше дадут.

Я сказал, что не женщину. Спросил, что он за это, кроме шведской психушки или тюрьмы, хочет? Он сказал, что должен брату за половину дома…

Очень понравился ему, как когда-то мальчику питерскому, пистолет. Потому что маленький, на игрушечный похож. «Из него стрелять, как играть. Сам не поверишь, что…»

«Рожон, — удивился я самому себе, — с кем ты связался? Мозги тебе отшибло?..»

Я взял его сзади за шею — у него глаза на лоб полезли, я умею так за шею брать, чтобы глаза на лоб лезли:

— А двоих убьешь? За двоих получишь, как за целый дом.

Он попробовал крутануть головой, не смог, но попробовал: «Нет».

— Тогда все, — разжал я пальцы и подтолкнул его к дверям. — Выметайся.

Он не выходил. Стоял у дверей, потирая шею и зажмуривая глаза, пытаясь глаза в глазницы вернуть. Потом сказал так по-детски, как на конфеты попросил:

— Слушай, дай мне кого-нибудь убить. Не дашь, тогда убью тебя. Не знаю как, но убью.

Убить меня он не мог ни при каком раскладе, и все-таки многое повидав и узнав в жизни, я знал, что такое упорство. Передо мной — с вылезшими на лоб глазами и детскими разговорами — стоял упертый мужичок. А значит, если не в эту минуту, то в следующую, готовый на все. Не воспользоваться таким было бы ошибкой.

С посланцем из Питера ему не справиться. Если оттуда послали человека, то такого, который дюжину бабыбов уложит.

Я уже чуть не додумался взять его с собой в Копенгаген, против шведа использовать, если ему все равно, кого убивать, лишь бы не женщину. И в Копенгагене, в отличие от Мальмё, я с ним не светился: в ресторане с ним не завтракал, за гостя своего не выдавал… Но он, как будто угадав, про что я думаю, опередил меня:

— В Данию не поеду. Тут я хоть на каких-то правах, а там совсем без прав.

На каких он тут правах?..

Не потому что он уперся, а потому что еще не сложилась во всех деталях схема разборок со шведом и посланцем, я поехал в Копенгаген, оставив своего гостя в номере отеля «Хилтон», откуда открывалась панорама всей Европы.

Назавтра, вернувшись в Мальмё и торопясь, потому что было уже половина шестого, в отель, я из толпы у фонтана увидел Бабыба, который подходил к какому-то всему блестящему фраеру с пакетом. И по тому, как он не бочком, не оглядываясь, а решительно и уверенно шел, я понял, что сейчас что-то произойдет, но не думал, что они, фраер с Бабыбом, сойдясь, схватятся за пистолеты — и Бабыб, как это ни удивительно, успеет выстрелить первым. Это на самом деле чудо, что он успел выстрелить первым, потому что Наташа во фраере с пакетом, которого завалил Бабыб, узнала питерского посланца…

Вот тебе и Бабыб.

С вокзала, где, дрожа, потому что все видела своими глазами, ждала меня Наташа, я позвонил своему адвокату в Стокгольм и сказал, что для него в Мальмё есть работа.

поделиться

Новости по теме

Новости партнёров