Светлана Алексиевич: Я люблю и русских, и молдован, и цыган, и украинцев

"Народная воля"

Я думаю, писательницу Светлану Алексиевич представлять нашим читателям не надо... Или все-таки надо? В десятках интервью (попробуйте набрать ее имя и фамилию в Googlе!), которые журналисты белорусских, российских и западных изданий берут ежегодно у Светланы, ее личность предстает довольно выразительно и многогранно. Но о чем ее все спрашивают? Война, смерть, память. ГУЛАГ, страдания, социализм, утопия. Политика. И Алексиевич честно несет свой крест современного интеллектуала, как из окопа, "отстреливаясь" по этим и другим насущным вопросам.

Ее постоянно втягивают в дискуссию: сначала с ней что-то обсуждают, потом обсуждают уже ее... И так бесконечно. Конечно, книги Алексиевич читают, цитируют, к ней становятся в очередь за автографом. Это — главное. Но только близкие знают, а чем, собственно, живет человек Алексиевич? Не все же 24 часа в день она писатель и публицист! А чем дышит женщина с нежнейшим именем Светлана?.. В общем, свое интервью я решила посвятить частной жизни известной писательницы — насколько это возможно, конечно. Потому что сбросить свою социальную роль не так-то просто, как кажется, — не всегда это только в нашей власти.

1. — Светлана, ты знаешь свою родословную?

— Как многие — только до третьего колена. Со стороны отца мой прадедушка был сельским учителем, учился вместе с Якубом Коласом, со стороны мамы — управляющим большого поместья. И родители мои — учителя. Мама преподавала немецкий и русскую литературу. Папа был директором школы. Отец белорус, мать украинка. Семья жила сначала на Украине, потом в Мозыре. Мама была строгая, даже жестковатая — очень настрадалась во время войны. Она была красивая женщина... С отцом у них, по-моему, были довольно сложные отношения. Но все-таки она родила троих детей...

2. — Какое самое сильное впечатление твоего детства?

— Это моя украинская бабушка! Ехать на каникулах на Украину было так радостно! Ты сразу попадал в солнце, в мир фруктов — черешня падала прямо под ноги. Домой с вокзала шли по шпалам... В селе волы добросовестно тянули свои телеги... Бабушка к нашему приезду резала курицу, хотя, конечно, жила бедно. Дедушка погиб на войне. Осталась одна с пятью детьми. Хата сгорела. Жили в пристройке с земляным полом. Но украинские песни, белые хатки... Запах южной пыли, полыни, солнца и зерна... Украинские песни, вышитые сорочки... В Беларуси у меня не было таких впечатлений. Дома всегда голошение по убитым и — помню с детства — туман, болота.

3. — Как ты думаешь, какое в твоей жизни было главное событие?

— Смерть младшей сестры... Внезапная, страшная. Она только начала работать после мединститута, дочку родила. Ей было всего 34 года! После такой потери мои жизненные ценности переменились. До этого я была человеком цели. Азарт работы, поиска себя, познания... Мысль и движение — это было главное. После смерти сестры я стала слышать жизнь: как дерево цветет, как солнце заходит. Я стала к людям близким прислушиваться. Открылась потрясающая жизнь сердца и глаза, а не только ума.

4. — Ты окончила журфак БГУ. Как ты выбрала профессию журналиста?

— Я знала, мне кажется, всегда, что пойду учиться на журфак. Я хотела увидеть мир. Разных людей. И это было счастливым обстоятельством, потому что масса растерянных людей не знают, какое у них задание в жизни. Училась я с азартом. На 3-м курсе журфака даже победила на всесоюзном конкурсе студенческих научных работ. Меня наградили поездкой по ленинским местам Европы. Но за границу не пустили. "За диссидентство", "за несоветский образ мыслей", как говорил декан Булацкий. Потом... Через много лет мы жили с ним в одном доме, уже была перестройка... И он, уже старик, беспомощно спрашивал у меня: “Светлана, что это такое? Что с нами сделали?” Мне странно бы было обижаться на этого человека. Он и так был наказан тем, что пережил свое время.

5. — А ты никогда не была членом партии?

— Нет. Хотя несколько раз предлагали. Может, в юности я и стала бы Павкой Корчагиным... Все-таки надо быть честным, свобода, освобождение от идеи дались каждому из нас нелегко. Я мало верю тем, кто уже с пеленок был антикоммунист. Так они сегодня говорят. Мой отец, например, не скрывает, что он коммунист. "Свету я люблю, — сказал он японскому режиссеру, снимающему обо мне кино, - но взгляды ее не разделяю". Главное нам — сохранить любовь друг к другу, а не питаться ненавистью.

Когда я работала в журнале "Неман", из-за моих убеждений меня вызывали в ЦК. Был там Савелий Павлов, заведующий отделом. Я вошла, и он рассмеялся... Я поняла, что он ждал, что сейчас войдет такая огромная (а я небольшого роста) антисоветчица. Но очень удивился, что я ни в чем не уступила. "Откуда вы такая взялись?" Правда, оргвыводов не последовало. Наверное, времена уже менялись.

6. — Можно сказать, что ты ненавидишь коммунизм? Знаю, что об этом часто спрашивают иностранные журналисты...

— Ненависть — примитивное чувство. Коммунизм для меня — большая интересная идея. Люди, которые говорят: "Меня трясет от коммунистов", — это люди, которые, собственно, и не поняли, где они жили... Мало думали об этом. Я уже говорила, что мой отец — убежденный коммунист... И есть у меня друзья, которые тоже в это веруют. Во что верить — это их право. Кто-то любит и Лукашенко. Я могу с ними спорить, но не ненавидеть. Слишком много было в нашей истории крови... Должна же она была чему-то нас научить. Я хотела бы, чтобы — любви. Все свои "страшные" книги я только ради этого и пишу. А по большому счету мы еще не разобрались ни с коммунизмом... ни с Лукашенко. Время проклятий кончилось. Пришло время размышления... познания... Я предпочитаю интеллектуальную работу вместо политического шаманства. Чистую работу.

7. — Ты никогда не хотела пойти в политический мир?

— На уровне политики думать... Нет, на этом уровне мне мир не интересен. Хотя политика, как и бизнес, азартное занятие. Жизнь, конечно, постоянно вытягивает меня на улицу, потому что мы еще живем на баррикадах. И часто нельзя молчать, слишком много людей молчит. Но это не мое... Хотя я встречала в жизни политиков, которые мне были интересны: Михаил Горбачев, немецкий президент Роман Герцог... Наша молодая белорусская женщина-политик Ольга Карач. Но я уже говорила: у каждого из нас свое задание... Я, наверное, не из тех, кто способен прожить две жизни. А таких встречала... Недавно была на пасеке у бывшего подполковника КГБ. Потрясающе рассказывал о мире пчел! Может быть, после такой работы только пчел и можно любить...

8. — Но тебя устраивает твоя роль в обществе?

— Моя роль в обществе?.. Во мне нет самолюбия. Я спокойна ко всему тому, что зовут славой. Борьба за свободу рождала больших людей, а сама свобода... демократия... рождает пигмеев. Так происходит во всем мире, не только у нас. Наши герои: Быков, Адамович — ушли. А людям кто-то нужен. Я же просто честный человек. Роль "героя" — не моя. Что я делаю? Я всю жизнь учусь жизни... не искусству борьбы, а искусству жизни.

9. — Как ты познакомилась с Алесем Адамовичем?

— В 1970-х годах я работала в "Сельской газете" (теперь это "Белорусская Нива". — Е.М.) — большом ежедневном издании. Дали задание взять у Алеся Адамовича интервью — только что вышла книга "Я из огненной деревни" (он был один из авторов). Звоню ему. Отвечает, что сам придет ко мне в редакцию, — урок, да? И вот заходит в кабинет, улыбается — а я только после университета, совсем молодая. Потом признался: "Ну, думаю, пусть пишет. Возьму и все сам потом сделаю". И был даже в некотором недоумении, когда прочитал текст. Урок номер два — уровень разговора. Я бы сказала так — меня поразила эта машина мышления. Я больше не встречала у нас таких людей. Мне повезло на Учителя.

10. — Именно он подтолкнул тебя к писательству?

— Можно сказать и так. Но, в принципе, я искала себя... Дело в том, что я выросла на деревенских — бабских — рассказах. Я учила нашу историю “с голоса” — в деревне ведь говорят, а не пишут, да? Главное, что через Адамовича я "услышала" свой жанр. Я до этого писала и стихи, и пьесы, и прозу, но для себя. Все было не то. А тут — то! Смерть, война — это то, среди чего я выросла. Об этом говорили в каждой хате, на каждом празднике. В школе и дома. Кстати, когда я гостила у бабушки, мы поехали в Винницу на базар, и вдруг там случилась облава на инвалидов — это была, наверное, середина 1950-х. Жуткая история... Их брали и швыряли в кузова машин вместе с колясками, как поросят. Стоял нечеловеческий визг, мат... Так начиналась "моя война".

11. — Когда ты решила писать первую книгу, надо было сделать решительный шаг — оставить работу, службу, ежемесячную зарплату. Не было страшно?

— Я ушла из журнала "Неман"", когда книга "У войны не женское лицо" уже была напечатана. Первая популярность, много рецензий... Отзывы классиков... В журнале началась ревность. К тому же я часто уезжала. За границу тоже. Ну, кому понравится? Вокруг тоже все что-то пишут. И я положила на стол заявление об уходе. Да, это непростой шаг. Хотя были деньги, за которые можно было жить, но я же советский человек: как без работы?! С 1985 года уже нигде не служу. Но в Беларуси два года не печатали мою первую книгу: "пацифизм, натурализм..." — тогда это были ругательства. Пока Горбачев однажды не процитировал в докладе: "У войны не женское лицо!"" Шел 1985 год. Оказалось, что именно эту правду в обществе давно ждали. Книга вышла общим тиражом 2 миллиона. Много раз потом переиздавалась. Десятки театральных спектаклей по стране. А в Европе сначала перевели "Цинковых мальчиков", потом "Чернобыльскую молитву", а уже затем "У войны не женское лицо".

12. — В твоей творческой жизни мужчины сыграли решающую роль, верно? Тебя окружали талантливые, великодушные люди...

— Да, мне везло, мужчины приняли меня сразу: Адамович, Быков, Брыль... В России — Виктор Астафьев, Вячеслав Кондратьев, Григорий Бакланов. Но не меньшее влияние на мое мировоззрение оказали женщины — Наталья Крымова, театральный критик, сегодня — поэт; богослов Ольга Седакова. Женский мир был всегда мне интереснее. Я верю, что будущий мир — это мир женщин. В нем больше любви. Мужчины его делают, а женщины любят. Любовь всегда больше.

13. — А теперь личное: мужчины в твоей жизни. Решишься?

— В жизни было много всего. И есть. И любви много, и дружбы.

— Ахматова говорила почти не шутя: "Женщины — высшая раса. Это же доказано наукой..."

— Но они так не думают... (Смеется.)

— Так был ли мужчина на твоем пути, когда мелькала мысль все бросить ради него одного?

— Я никогда бы не оставила писательство — как можно отказаться от себя?! Это ведь мой способ жить! Отказ женщины от себя — это жертва, внушенная патриархальной культурой. Я всегда ценила, чтобы любимый человек шел рядом: сильно и параллельно. А если мне было неинтересно, я уходила. Хотя и была благодарна за какой-то кусок жизни... Валентин Распутин? Да, это была очень радостная встреча, Валентин мягкий и интересный человек. Вот такая деталь. Мы ездили по Болгарии с писательской группой: Окуджава, Ахмадулина, Астафьев, Распутин — потрясающая компания... У Валентина был огромный успех — только что был переведен его роман "Прощание с Матерой". Так, когда он уезжал, его переводчицы... плакали! А он совершенно не умел выступать, заикался... Но трогательность в нем все-таки была... Ранимый... И очень много все тех же патриархальных суеверий: никогда в ресторан не ходил, например. И в то же время: "Надо почистить русскую нацию!" Ну, подойди к зеркалу, посмотри на себя самого, до чего можно очиститься. До якута?

14. — На сколько лет ты еще остаешься в Германии?

— Еще не решила... Если закончу книгу "Время second-hand. Конец красного человека", вернусь скоро, если нет, задержусь еще на год. За границей живешь в чистом времени, ничто не отвлекает. А здесь дом, друзья, встречи.

15. — Когда ты приезжаешь в незнакомый город, куда ты идешь в первую очередь?

— Люблю просто ходить по улицам. В Европе не надо идти в музей, там все — музей. Когда жила в Париже, выходя из дома, говорила себе: сегодня — день мостов, и — смотрела мосты. Был день крыш... день балконов, дверей. В Европе чувствуешь себя человеком, приехавшим с войны. Человеком военной культуры. Или как будто ты только что вышел из больницы... Поражает все: краски, одежды, лица. И то, как люди сидят в кафе, как они смотрят в окно. Как говорят. Чувствуешь — они живут, прислушиваются к каждому мгновению. Последнее время много ездила по России. Влюбилась в нее еще больше... У нас модно сейчас говорить: "Ох, как я ненавижу русских!" Психоз! А я люблю и русских, и молдован, и цыган, и украинцев. Я люблю человека, а не политику. И люблю своих родных людей — белорусов. Я люблю — хорошего и умного человека. Без национальности.

16. — Как ты думаешь, какая страна, город эстетически повлияли на тебя сильнее всего?

— Италия, конечно! Ее пейзажи... обработанные человеческой рукой камни. Великое за каждым углом — Рафаэль, Леонардо да Винчи... Данте... И никто не кричит про великую Италию. А у нас все время вспоминают Великое Княжество Литовское... а живем как рабы. Великой должна быть душа.

17. — Говорят, что ты непревзойденный мастер по дарению подарков. А сама часто их получаешь?

— Редко. Мне трудно угодить, трудно сделать подарки. Я столько имела... видела... пережила... Я коллекционирую не дорогие вещи и недвижимость, а свои состояния, чувства. То, что вспомнится за минуту до... ухода... Дорогих вещей у меня в доме нет... большие раковины отовсюду, книги... Но я купила квартиру подруге, квартиру племяннице, которая осталась без матери, и теперь она мне как дочь. Построила дом и перевезла родителей из Чернобыльской зоны. Наверное, я могла бы жить богато, но я так не живу. Слишком многим людям сейчас плохо. Но помощь — это интимное дело. Это мой разговор с Богом.

18. — Тебе интересно с молодыми?

— Да! Любопытно, азартно. Но это, если я встречаю умных молодых, таких как Оля Карач, председатель движения "Наш дом", из Витебска... Я о ней уже говорила...

19. — Где ты предпочитаешь отдыхать?

— В нашем загородном доме в деревне Ислочь. Я за год столько наезжусь, столько наговорюсь и насмотрюсь, что хочется только тишины. Знакомого мира. Мне больше всего интересно мое собственное сердце. А кто, как не оно, способно нас удивлять?

20. — У тебя есть какие-то табу, когда ты начинаешь работать?

— Нет... Но с годами во всяком случае я работаю медленнее. Когда-то хорошо сказал об этом Окуджава... Он писал музыку к спектаклю "У войны не женское лицо", который ставил на Таганке гениальный Анатолий Эфрос, и мы две недели ходили к нему, обсуждали. Он запаздывал со сроками... Пожаловался, что медленнее работает. Кто-то сказал: "Ну, у вас же мастерство!" Окуджава ответил: "Милый мой, мастерство — это воспоминание о вдохновении".

21. — А что такое творчество?

— Радостный и тяжелый труд. И когда пишешь, и когда живешь. Вся твоя жизнь складывается в твое слово. В твои книги.

22. — Ты — осторожный человек?

— Я — азартный человек! Мне очень нравится жить, я "влипаю" и с людьми, и с пробой идей... Хотя сейчас я спокойнее, чем раньше, меньше вещей меня увлекают. "Покой и воля", как писал Пушкин. Но жить все-таки интереснее по ту сторону покоя и воли.

23. — Кто твой самый близкий человек?

— Моя подруга Мария Войтешонок. Благодаря ей наша дружба не разбилась за 30 лет. Я-то увлекающийся человек, меня все время уносит... Но всегда есть куда возвратиться. Я благодарна ей за это.

24. — Есть ли у тебя любимый афоризм?

Мне нравится Бунинское: как ни грустно в этом непонятном мире, он все же прекрасен. Грустно одно — все меньше остается времени... Для всего...

25. — Боишься времени?

— Я все время живу и работаю с человеческим страданием, и я знаю, как унижает болезнь... старость... Справедливости тут нет. Главное — не устать, не разлюбить авантюру и риск, а жизнь — это прекрасная авантюра. И навряд ли мы еще раз вернемся сюда. Впереди у меня еще две книги: о любви и о смерти. Об уходе. Меня еще интересует много вещей.

— Веруешь?..

— Как художник. В красоту... в любовь... В другого человека, который где-то есть. Не только на небе. Мне нравится жизнь и на земле...

Досье "НВ"

Светлана Александровна Алексиевич. Писатель. Творческая деятельность: "У войны не женское лицо" (1985), "Цинковые мальчики" (1991), "Зачарованные смертью" (1993), "Чернобыльская молитва" (1990), "Последние свидетели" (2004).

Награждена: премия Ленинского комсомола (1986), премия Курта Тухольского (1996), премия "Триумф" (Россия, 1997), премия Гердера (1999), премия Ремарка (2001), Национальная премия критики (США, 2006) и другие.

поделиться

Новости по теме

Новости партнёров