“Не понимаю, отчего русские писатели устроили мне травлю“. Искреннее интервью Светланы Алексиевич

tutitam.com
28 апреля 2016, 12:59
Интервью со Светланой Алексиевич является фрагментом книги Игоря Свинаренко «ВПЗР» («Великие писатели Земли Русской»), которая будет опубликована издательством «Время» в августе 2016 года.

Цитата из интервью, которое Светлана Алексиевич взяла у очевидца:

«День и ночь гонят товарняки с кулацкими семьями. В Сибирь. Мы охраняем станцию.

Открываю один вагон: в углу висит на ремне полуголый мужчина.

Мать качает на руках маленького, а мальчик постарше сидит рядом.

Руками ест свое говно, как кашу.

«Закрывай! — кричит мне комиссар. — Это — кулацкая сволочь! Они для новой жизни не годятся!»


Кажется, это самое яркое, емкое и короткое описание большого красного террора, какое только возможно. Это не что иное как большая литература, друзья.

* * *

Когда объявили о присуждении премии именно Светлане, я написал колонку в том духе, что вот и мы победили. Война, понимаете, русский империализм, крымнаш и прочее в таком духе — и вот нате вам! В список главных писателей мира попала Светлана Алексиевич, которая пишет про маленького человека и сочувствует ему от все души, и жалеет его (да кстати и есть за что)… Девчата, которых на второй мировой убивали и калечили, а кто вернулся — тех презирали, им приходилось скрывать фронтовое прошлое! У кого была мать, тот поймет. Потом она написала про Чернобыль, про его ужасы. Начальство наше тогда скрыло от людей катастрофу: да пусть мрут, хрен бы с ними! Дальше — дети, которых погнали в Афганистан убивать и умирать. Кто еще кроме Светланы оплакивал их и жалел? Кто из русских писателей-патриотов? Кто-то недоволен, что «нобеля» дали за гуманизм, а не за стилевые изыски… Ну, что ж.

На нее обрушилась небывалая, невероятная слава! Тыщи журналистов бросились на штурм новой нобелиатки. Очнулись. Пробиться было нелегко. Тем более что некоторые «доброжелатели», конкуренты, исказили мой образ и наговорили Светлане про меня, что якобы я грубиян, «у него через слово мат»! Но нашлись честные люди, которые сказали ей правду: я — тончайший человек, к тому же безукоризненно воспитанный.

И вот наконец мы пьем у нее на кухне. Пьем, правда, чай. Сколько уж я разговаривал с писателями! И практически всегда под водку, ну в крайнем случае — под виски.

Надо сказать, что я волновался. «Нобель» — это круто. Приблизительно такой же мандраж был у меня, когда я ездил на вручение Оскаров в 90-е. Что может с этим сравниться? Ну вот еще на коронацию нового русского царя я надеюсь попасть: по моим расчетам, вроде как должен дожить.


Страдания. Садо/мазо

— Светлана! В ваших книгах главное — это, может, сочувствие к человеку. Который страдает. Вы столько уже сказали и написали про страдание. Есть народы, которые всё страдают и страдают, без остановки. Гордятся этим. Вот есть люди мазохисты, а почему ж тогда не быть этносам-мазохистам? Итальянцы с французами, к примеру, выпьют вина, вкусно закусят и отдыхают, радуются жизни. А некоторые другие народы сидят угрюмые, недовольные…

— Что-то в этом есть… Мы накрыты вашей тенью мощной.

— Нашей — в смысле донецкой?

— Нет, русской. У нас люди до сих пор смотрят русские каналы. Ваше преступное телевидение в голове у наших людей! Но не у белорусов чистых, а у русских.

— Дебилы бл*ть, как мудро заметил наш министр Лавров, мастер слова.

— После войны ж у нас было мало населения, погиб…

— …погиб каждый четвертый белорус, мы помним.

— Да. И поэтому завезли очень много русского населения. Это такое тихое место, сюда съезжались отставники. Когда русские бежали из Прибалтики и других бывших республик, то многие их них ехали в Беларусь. Вот я недавно сижу в очереди у зубного… Вдруг какой-то мужичок заходит и говорит: «Так, Крым взяли, теперь на очереди Одесса, ее Екатерина в кровати подарила кому-то!» И все это повисает в тишине. Потому что белорусы этого не поддерживают. Только я одна отозвалась: «Ну а с Калининградом как будете?» Он не ожидал сопротивления, потому что привык: все молчат. И сказал только: «Ну, это же наше страдание». Я ему: «Ну, если мы будем мериться страданиями… Сколько Иван Грозный белорусов повырезал!» Он говорит: «Грозный и своих резал». Своих — резал, но мы-то причем?

"Не понимаю, отчего русские писатели устроили мне травлю". Искреннее интервью Светланы Алексиевич

Фото: AFP/EAST NEWS

— А что с Голодомором в Беларуси, есть такая тема?

— У нас этой темы, Голодомора, нету. Но тут я на стороне украинцев, я с детства эту тему впитала в сознание. Мы, бывало, с бабушкой идем по селу, и она говорит: «Деточка, тише, тут живет бабушка, которая в голод съела своих детей…» Она рассказывала мне, как у них вытрясали последнее зерно, как они прятали что-то, как вокруг пруда стояли красноармейцы и не пускали людей к воде, чтоб те не могли наловить рыбы. Как ели конский навоз… У меня с Голодомором — четко.

— Да, так вот мазохизм. Возможно, это промежуточное состояние. А не включен ли вообще механизм самоуничтожения этноса? Как говорил ваш коллега Пелевин, заговор против России есть, и особенность его в том, что в нем участвует все население страны. Население вот уменьшается, медицину с образованием сворачивают, пенсии режут, водка льется и все такое прочее… Вот как киты выбрасываются на берег. Может, и с народами такое бывает? Сколько этносов пропало из тех, что описаны в Библии!

— Я знаю эти интеллигентские теории, они время о времени появляются… Но я так не думаю. Просто это народ с очень тяжелой историей… Люди хорошие вроде бы, но история какая-то ужасная! Вот у Достоевского — культ страдания. А я считаю, что страдание корежит, портит, деформирует.

— Может, это таки национальный мазохизм?

— Нет, я бы не могла это назвать национальным мазохизмом. Но есть какая-то обреченность. Все время нужна сверх идея какая-то! И все становятся заложниками этой идеи. И вдруг — исчезает человеческое.

— У меня есть термин «духовность в хорошем смысле слова». Большевики уничтожали материю. И сейчас власть этим занята. Это как староверы, которые уходили в леса. Не надо смеяться над духовностью: она таки есть и она важна для русских. Лыковы ушли в леса: про это «Таежный тупик» Василия Пескова…

— Вы любите теории интеллигентские, а я исследую массовое сознание. Исследую формы, в которых масса перетекает. А то, что вы говорите, я называю это мережковщиной, Мережковский любил такое.

— По мне, так это почетно — быть мережковцем!

— А я это из себя всегда вычищаю. Вот почему у меня мало комментариев. Потому что то, что я достаю из жизни — что можно рядом с этим поставить? То, о чем вы говорите… Я не люблю такие интеллигентские теории. Они красивые — так, иногда потрепаться за столом. Друг перед другом мы можем поупражняться.

— Да ну, какой из меня интеллигент… Я – человек из глубин пролетариата. Я уверен, что вы читали Захер-Мазоха, Зибмардо и прочих, про страдания и насилие.

— Конечно.

— А вы не ходите в секс-шопы?

— Ни разу не была.

— Вот! А надо бы.

— Да, надо найти какую-то лесбиянку и сходить. Не пойдешь же туда с мужчиной.

— Я вас призываю непременно сходить. Чтоб вы заглянули в подсознание народа еще и с этой стороны. Плетки, хлысты, наручники, кляпы…

— Это дальше Достоевского?

— Думаю, это другой аспект. Одни люди мучат других. (Вам это ничего не напоминает?) Люди платят деньги за то, чтоб их били. Это огромный рынок! На рынке страданий крутятся огромные деньги! Обещайте сходить!

— Да, надо сходить. Может это как-то связано с наслаждением?

— Ну да. О чем я и говорю. Таковы мазохисты. Люди и этносы. Это я к вашей теме страданий. Вот и водка, не чужая нашим народам: люди кривятся, морщатся, крякают, запивают, им противно. Выбор напитка народом — это же архиважно. Или, ладно, водка, но ее ж можно разбавлять, ну, там, березовым соком патриотически. Но нет! Надо чтоб было противно. Не просто пьют, а помногу, чтоб утром похмелье, это ужасное состояние. Впрочем, вам не понять, вы ж не пьете. В армии и в тюрьме мучат друг друга. Ну вы понимаете, о чем я говорю.

— Да, понимаю.

— Вот этот список мазо. Не получается ли так, что Россия (и Беларусь тоже, а Украина уходит от этого) — страны такого православного фундаментализма…

— Нет, я думаю, это только Россия.

— Вот как исламские террористы. Шахиды.

— Я видела, как моджахеды спокойно говорили о смерти. В плену.

— Возможно, Россия — страна победившего фундаментализма, того же мазохизма. Мой дед рассказывал, что замполит на фронте ставил задачу: воспитать в бойцах презрение к смерти. Прекрасный термин, ныне забытый. Ну и дальше: уничтожить сельское хозяйство, вообще экономику… Вы думаете, что я перебарщиваю?

— Вы подгоняете под идею, а жизнь всегда богаче идеи.

— Да я не подгоняю, а пытаюсь понять и объяснить происходящее. У меня вот такая версия, такое оправдание, объяснение. А у вас какая версия?

— Я думаю, что мы просто опоздавшие люди. Когда в Болонье основали университет и когда — у нас?

— 11 век?

— Ну вот. А у нас что было тогда? Кривичи и вятичи бегали?

— Ну так, и что ж тогда делать? «Что делать»? Сидеть в деревне тихо?

— Вот Россия пытается что-то сделать… Идея эта, по-моему, дугинская, что Россия сделает рывок и спасет цивилизацию. Но меня больше интересуют не эти отвлеченные темы, а битва добра и зла, скажем так, больше вот эти вещи.

— Поле битвы – сердце человека, а ля Достоевский?

— Я круг вопросов сузила вот до этого предела.

— А вот еще же Игорь Шафаревич, был такой автор. Я в самиздате читал его книжку с названием приблизительно «Социализм как явление в мировой истории». Там было про то, что в разное время независимо друг от друга возникали (потому что никакой связи между ацтеками и большевиками же не было, никакой преемственности) цивилизации, в которых не было собственности, кроме государственной, не было свободы и народ истреблялся просто так, без всякого смысла. И они все почему-то строили пирамиды, типа нашего мавзолея. Это в продолжение темы мазохизма и самоуничтожения.

— Я к социализму не отношусь так воинственно. Мне кажется, что это красивая человеческая идея. Но почему она кончается кровью? Пока мы не готовы к ней…

— Ну, все дело тут, я думаю, в принуждении. И колхозы, и лагеря — хорошо, была б добровольность! Хочешь в лагерь – запишись в зеки и сиди себе 25 лет. Захотелось тебе коллективной собственности — иди в колхоз. Считаешь, что надо все поделить поровну – раздай свои деньги бедным. Но если ты начинаешь чужое делить, тут-то тебя надо срочно остановить и примерно наказать.

"Не понимаю, отчего русские писатели устроили мне травлю". Искреннее интервью Светланы Алексиевич

Фото: IPON-BONESS/SIPA/EAST NEWS


Фригативное «г»

— Вот скажите, Светлана… У вас иногда идет «г» русское литературное, а иногда — фрикативное. Такой разброс туда-сюда.

— Да. Но я и не прислушиваюсь особо к себе. Но знаю, что у меня много неправильных ударений. Вообще Сталин же сделал «наркомовку», тот белорусский язык, который у нас сейчас — он же не настоящий! Был настоящий, но Сталин его испортил. Совсем другой язык стал… Он теперь больше похож на русский. Другие ударения…

— Так у вас в основном фрикативное «г»?

— Думаю, что да.

— Вот что мне еще приятно в вашем награждении. Смотрите, из русских нобелевских лауреатов (по литературе) у двоих было фрикативное «г» — это Шолохов и Солженицын. У третьего — Пастернака — этого не было, ну так он и от премии отказался, так что… Что касается Бунина, точно не знаю, но это Воронеж, а фрикативное «г» уже в 150 км от Москвы начинается. Чехов не успел получить «нобеля», но и он наш, парень из Таганрога, с Юга. И вот теперь вы!

— А еще же Горбачев.

— Ну, у него не по литературе премия, но давайте вставим и его в этот список! Фрикативное «г» — его пора бы уже сделать нормой. Так говорят и говорили люди, которые прославили русскую словесность! Но вот сидят какие-то безвестные клерки в институтах и министерствах, и навязывают нам эту столичную «г»… Спрашивается: на каком основании? С чего вдруг? И еще. Вы ведь белорусский знаете.

— Ну да. Я его понимаю, читаю.

— Когда вас спрашивают по-белорусски, вы отвечаете на русском. Барьер? Стесняетесь?

— Не стесняюсь. На белорусском я могу говорить, но я поняла, что в нем не буду равна себе. В белорусском я не так свободна, как в русском.


Эмиграция

— Вы не хотели уезжать из Беларуси в эмиграцию. Долго. Но потом у вас начали душить диссидентов, и вы таки уехали…

— Начали душить. Но причина другая была. Понимаете… Бывало, придешь на собрание, и писатели радостно говорят друг другу: «Слушай, как наши хлопцы дали этим ментам, аж кровь текла!» Тогда еще не было таких зачисток как сейчас… Я посмотрела на нас со стороны и подумала: «Какой кошмар! О чем мы, писатели, говорим? Баррикады — опасное место для художника. Там человек исчезает, видишь только мишень в человеке». Я не хотела стать Демьяном Бедным! Я уехала, чтоб вернуть нормальное зрение. Потому что это было ужасно. Я тогда уехала (и Василь Быков уехал в то же время) и прожила на Западе 12 лет. Италия, Франция, Германия, Швеция. И, действительно, та жизнь дала мне более широкий взгляд.

— Как это было оформлено?

— Там, в Европе, много организаций, которые занимаются писателями. Они дают квартиру, стипендию, переводчика. Я жила там, смотрела на чужую жизнь, много читала и писала, ездила на презентации своих книжек. Василь Быков там умер… Владимир Войнович вернулся. Что там делать? Вы не поймете ту жизнь. Она иначе устроена. Я вот тоже вернулась.

— Помните, Есенин объяснил, почему не остался в Америке: «Там не перед кем раскрыть свою душу». Вот, предпочел повеситься на родине.

— Там все другое, за границей… Есть, конечно, интеллектуалы, но все равно таких глубоких разговоров, как у нас, они там не ведут. Я могла остаться во Франции, в Германии, мне предлагали. В Берлине у меня был кабинет с видом на озеро… Но я сказала: отдайте эту квартиру сомалийцу, которому действительно некуда вернуться, а я поеду домой.

— Вы говорили, что одна из причин вашего возвращения — ваша внучка.

— Да, Яночка! Ей 10, она такая прелестная девчонка. Мы дружим! Родители, мне кажется, ее упустили: она не хочет читать. Я нашла сейчас ход такой: мне один друг посоветовал, которой своего ребенка приучил к чтению, давая ему комиксы. Вот и я попробую этим путем зайти.

— Какая ирония судьбы: вы писатель и вообще нобелиатка, а внучка не хочет читать.

— Да, да, да! Я сама виновата: подарила ей планшет. Наверно, не надо было, это слишком рано, в таком возрасте.

— Значит, вы вернулись, чтоб проводить с ней больше времени.

— И с ней, и вообще здесь мне лучше. А там чужой мир. Ну, что там? Другая жизнь. Не совсем наша. Ну и потом, тот жанр, в котором я работаю… Он такой, что мне надо быть здесь, с людьми.

— Помню, сколько-то лет назад в Инете выступила ваша почитательница Маргарита Урицкая, которая сообщила, что, начитавшись ваших книг, вернулась из эмиграции. Где она сейчас?

— Не знаю, где она теперь. В 90-е годы было много разговоров про будущее страны, людям было интересно жить! А сейчас… Кому интересно жить в Путинской России, скажите? И тем более в Белоруссии? Мы же оказались ни с чем, не там, где думали. Не там, где хотели. Сейчас никому в голову такая мысль не придет, о возвращении — это не 90-е годы!

— Многие сейчас говорят: «Уезжайте!»

— Да. Это абсолютно верно. Уезжайте и как можно скорее. Из России, из Белоруссии. Как подрастает новая генерация, так выходит на площадь. Их выкидывают из университетов, они уезжают в Европу, есть разные программы западные. Уезжают и всё — пропадают для Белоруссии. Находят там ниши для себя. Приезжают сюда, побудут неделю и говорят: «Нет, не можем больше тут жить!» Быстро привыкают к тому, что там с людьми иначе разговаривают… По моей рекомендации отправили одну девушку в Германию учиться. Говорит, что не хочет возвращаться. Меня иногда спрашивают: может, вернуться? Я говорю: Пока нет. Беру такой грех на душу… Есть надежда на новые времена, но когда они настанут? Наш, по-моему, без крови не уйдет.

— А мы с вами живем здесь!

— Мы-то — да, а вот молодые… Они же молодые совсем… Я, кстати, спросила вашего Яковлева (основатель «Коммерсанта» — ИС), когда мы с ним встретились в Израиле: «Ну, как вы тут живете, здесь же всё так провинциально! Я сама живу в провинциальной стране, но вы-то всё же из Москвы! Ну, в крайнем случае жили б в Берлине…». Он мне говорит: «Светлана, да здесь все, кто был со мной в Москве! Все тут! И еще больше приедет!»


Журналистика

— Журналистика и писательство — это кошка с собакой или болонка с бульдогом? Пропасть между ними есть?

— Смотря какая журналистика. Если она высокого класса, то сходится с литературой.

«Скажите, Игорь, а у вас нет четкого плана, по которому вы работаете?» — вдруг спрашивает меня нобелиатка. Я чего-то начинаю ей рассказывать про свои книжки, но быстро спохватываюсь: «Мне лестно что вы расспрашиваете меня про мое «творчество», но я б лучше расспросил вас про ваше».

— Я же слушатель в основном. И я в четвертом поколении учитель.

— А вот я б не смог! Это же требует железных нервов.

— Ну и некий повтор идет. Повтор самого себя.

— И ты привязан жестко ко времени и к месту.

— И еще же там суеверия, которые ты должен впихнуть в этих несчастных детей…

— Вы работали в газете — это что, как Ванька Жуков, который долго чистил селедку, прежде чем хозяин сказал: ты прошел уже школу послушания, теперь буду тебя учить ремеслу? Вы служили в газете, а потом вот стали писать книги.

— Нет. Мне легко было работать в журналистике. Мне нравились поездки! Это ж в принципе роскошная работа! Сегодня хочешь — говоришь с известным писателем, а завтра еще с кем-то известным, летчиком, например.

— Может, завтра мне достанется летчик, а сегодня вот как раз известный писатель.

— Это шикарная работа, в газетах, в журналах. Удовольствий много!

— Мне нравилось, что не надо было тупо ходить на работу каждый день.

— Да, свобода!

— Потом еще пьянство мне нравилось в газете. Впрочем, вы то не пьете.

— Я не пью. И не курю. А эти мужчины пьяные, с которыми приходилось ездить…

— Вы как святая.

— Да уж где там! Но мне было неуютно в журналистике. Я не могла вот полностью выложиться там. То, что мне было интересно, то журналистике нашей не нужно было. Сейчас хоть сайты всякие есть: пиши, то хочешь. А тогда журналистика просто в кандалах была закована, в наручниках!

— А вам говорили: «Ты солдат партии!»?

— Конечно! Но у меня мозги были иначе устроены. Меня раздражало, когда меня начинали учить жить. Вроде и редактора ко мне хорошо относились… И вот они ко мне со всей душой, и вдруг наталкиваются на что-то совершенно непонятное…

"Не понимаю, отчего русские писатели устроили мне травлю". Искреннее интервью Светланы Алексиевич

Фото: AFP/EAST NEWS


Fiction vs Non-Fiction

— А вы мне скажите, Игорь, отчего русские писатели травлю устроили мне? Чего они так взволновались? Как вы это объясните?

— Ну, может быть, потому что сейчас в русской литературе мейнстрим — это такие длинные придуманные истории, романы. Там персонажи подходят к окну, долго смотрят вдаль и произносят длинные внутренние монологи. Ну и есть, насколько я могу заметить, некое чувство превосходства…

— Над маленьким народом? Мне тоже так кажется. Мне иногда говорят: «Ой, Света, ну какой белорусский язык, о чем ты? Нету такого!»

— Вы вроде как ниже стоите в иерархии, белорусы, а тут вдруг такое…

— Имперское такое чувство. Я была удивлена! Прилепин — это понятно. Он сказал, что, когда наши подлодки будут у Парижа (правда, непонятно как они туда попадут), тогда русским дадут премию… Даже писатели, про которых я и не думала, что они смогут не спрятать это, не окультурить свои чувства… Даже Татьяна Толстая!

— Как, и она? Я просто не следил.

— Да. Сказала, что русский писатель не скоро теперь получит.

— Ну, и еще же многие объявили вас не писателем, а журналистом. Были реплики того рода, что премию надо было дать не вам, а вашему диктофону. Переход из одного цеха в другой — с низшего уровня на более высокий — произошел очень литературно. Известна история о том, что вы ушли из журнала в творческий отпуск, взяли 5000 рублей в долг, купили катушечный магнитофон и принялись брать интервью у женщин, которые воевали. Кто дал вам тогда денег?

— Василь Быков, Янка Брыль, Алесь Адамович.

— А почему магнитофон катушечный — уже ж были кассетные?

— Так я и купила кассетный. Импортный, кто-то из знакомых привез из Германии и продал мне.

— Что за творческий отпуск такой?

— Это я в журнале «Неман» взяла отпуск, обычный, очередной — на месяц. Я решила тогда попробовать. Попробовала и стала так работать.

— Эти ваши тексты из будущей книги «У войны не женское лицо» брали в журнал?

— Нет, конечно! И потом, когда я сделала книжку, ее два года не печатали. «Ремаркизм не пройдет! — сказал мне цензор. — Ремарка начиталась?» Видно, он подумал, что я занята не тем и что не надо так писать о войне.

— Ремаркизм и маркесизм. Маркес, как и вы, бросил журналистскую работу и сел писать книгу, а денег в семье не было до такой степени, что он заложил фен жены.

— Ну, со мной такого не было, фен я не закладывала. Тогда я не знала этой истории про Маркеса, а когда услышала ее, то долго смеялась. Кстати и его тоже долго не печатали!

— Он говорил, что писал романы для денег, а на эти гонорары занимался журналистикой. Тоже похоже!

— Я скоро лечу в Колумбию как раз только потому, что Маркес. Из-за Маркеса. Как он это перекручивал, какие рембрандтовские мазки у него! Посмотрю, что там за жизнь…

— «Писать прозу о кошмарах XX века кощунственно. Тут нельзя выдумывать. Правду нужно давать, как она есть. Требуется «сверхлитература». Кажется, это Адамович сказал? И вот еще «Нью-Йоркер» написал по вашему поводу: «до сих пор Шведская академия не признавала документальную прозу «литературой», но вечно этот снобизм существовать не может. Считать замечательных авторов «недописателями» лишь за то, что они описывают действительность, по меньшей мере странно». (Понятно, что там главный редактор — журналист Дэвид Ремник, помню, в начале 90-х он был собкором в Москве от какой-то газеты, и мы с ним пересекались тогда. Но тем не менее.)

— «Нью-Йоркер»! И я себе всегда это говорила.

— А вот «Я помню чудное мгновенье» — это fiction или non-fiction?

— Ну, ясно, что это перевод чувств на язык слов… Все-таки это fiction.

— Не описание факта? Не журналистика?

— Нееет! Вот вы можете что-то вырвать из жизни человека. А я же концентрирую рассказ так, что вся жизнь там. Это мой подход. Человек говорит вроде только про войну, но там он весь сидит.

— А Библия — fiction или non-fiction?

(Смеется).

— Ну, что ж вы смеетесь? Я вас серьезно спрашиваю!

— Я даже не знаю… Ее столько раз переписывали.

— И все-таки где ее публиковать, если что: на сайте «Проза» или на сайте non-fiction?

— Вот у меня сейчас фильм вышел по «Чернобыльской молитве». Швейцарский режиссер снял. Там такой модный сплав: fiction и non-fiction. Ну вот, а летопись — это что? Скажете, non-fiction? А Монтень? Я сильно сомневаюсь, что все именно так было, как он описал.

— Хорошо, я принял ваш ответ. Вы не хотите отвечать на вопрос: Библия — это fiction или non-fiction? Это ваше право — уйти от ответа. Имеете право — вы же женщина.

— Ну, пишущий человек — это такой андрогин… Вот скажите, Шаламов — это fiction или non-fiction?

— Ну что же, вы изящно парировали мой удар… Шаламова я читал в самиздате, понимал, что это великий писатель… О! Смотрите! Я ответил на ваш вопрос. Ответ выскочил из подсознания: это я про словечко «писатель», то есть, не задумываясь, я его записал в фикшн… Кстати, вот еще что по этой теме пришло мне на ум. У вас, кстати, была красивая ситуация, как у Булгакова. Помните, там были слова: «Этот добрый человек ходил за мной, но он все неправильно записал, я этого не говорил!» (Цитирую по памяти.) У вас был ветеран Афгана, который сперва вам все рассказал про свою войну, а потом стал бизнесменом и обвинил вас в том, что вы неправильно за ним записали.

— Да, со мной это было. И меня же еще судили на книгу «Цинковые мальчики»!

— Синедрион!

— Там прозвучало: «Вроде они все так и говорили, но вы какой-то другой смысл в это вложили». Одна женщина сказала: «Я вам просто хотела рассказать про сына и рассказала правду, но писать-то надо другое! Что ж вы так просто пишете, теми словами, какими я вам и рассказала! Так нельзя —надо другими!»

— Вы просто попали внутрь библейского сюжета.

— Очень интересно было во время того суда! Если б не было их жалко, этих несчастных людей…


О Лукашенко

— Лукашенко не любит вас. Не поздравил даже!

— Он же никак не отреагировал. Только в первый день, когда объявили, — это как раз был день его выборов, и он сказал что-то вроде одобрительное. Я ему подпортила картинку, конечно. Его тема была главной, и вдруг стали говорить и про меня.

— Вы могли как-то пораньше или попозже получить премию? Не уважили вождя.

— О премии объявили, когда шли выборы, тут было полно наблюдателей. Он к концу дня сказал, что рад премии. Через два дня, когда все разъехались, и объявили, что он победил (хотя у нас никто же не считает), то он и сказал: «Она клевещет на русский и белорусский народы». Я понимаю, если бы был интеллектуальный разговор с противником. А так… Мне зло в таком примитивном виде не интересно.

— Батька суровый!

— Он — Нарцисс. Не любит, чтоб еще кто-то рядом с ним был.

— Ну, теперь ваш — против нашего — выглядит уже не так экзотично.

— Вот он поехал в Турцию! Ведет себя так, будто он президент большого государства и не зависит от Путина.

— Но Батька же сделал много хорошего для белорусов. Этого нельзя отрицать. Какое-то более или менее есть же у вас равенство. Он, маневрируя между Европой и Россией, добивается каких-то поблажек для народа своего: скидок на нефть, газ, железо.

— Это да.

— Это же стиль государственного деятеля!

— Но он остановил время. Оно не движется никуда.

— А вам бы хотелось олигархов, и чтоб они вывезли все деньги в Панаму? Было б лучше?

— Да тут особо и денег нет.

— А было б хорошо, если б он передал Березовскому всю вашу экономику в управление? Борис Абрамыч очень хотел тут у вас что-то получить…

— А знаете, что мне Березовский говорил, когда я получала премию «Триумф»? Он тогда подсел ко мне за столик, а там еще были Жванецкий и Вознесенский, и мы немного поговорили. Я его спросила: «А чего это вы вот так заигрываете с Лукашенкой?» И он ответил: «Светлана, я хочу вам сказать вот что. Я знаю всех главных политиков на постсоветском пространстве (а Батька тогда только второй год был), так вот этот — один из самых талантливых». Я ему не поверила тогда. Но вот прошло 20 лет, и есть, о чем задуматься… А мы же тогда смеялись над ним: «колхозник»! Политическое животное! Я все время помнила эти слова Березовского…

— Вот так часто мы считаем себя умными, а потом оказывается…

"Не понимаю, отчего русские писатели устроили мне травлю". Искреннее интервью Светланы Алексиевич

Фото: AP/FOTOLINK


Передатчик или ретранслятор?

— Старый спор: писатель — это передатчик или ретранслятор? Одни говорят, что они придумывают и записывают придуманное, а другие уверяют, что у них само пишется, приходят откуда-то мысли и переходят на бумагу…

— Ничего само не пишется. Насчет трансляции могу только сказать, что я не могу себя транслировать бесконечно. (Это про интервью и выступления, которые после присуждения ей «нобеля» идут бесконечно и давно ее утомили. – ИС)

— Ну, вы, наверное, таки ретранслятор: вы ж даете людям сказать, передаете нам их слова. Пропустив их через свою редактуру.

— Да, даю сказать тем людям, которых никогда не слушали. Я ищу ответы на вопросы, которые меня интересуют. Мне самой хочется понять какие-то вещи. И то, что я поняла, то, к чему я пришла, я высказываю через посредство вот такой формы. Как это назвать? Даже не знаю — как. Ретранслятор? Я не очень задумываюсь о таких вещах. Для меня важен сам процесс познания как такового.

— А вы могли бы искать ответы на свои вопросы, познавать мир, людей и не транслировать это? Чисто для себя? Ни с кем не делиться?

— Ну, у меня же профессия. Это наша с вами профессия… Я ничего другого делать не могу. А вот вы: могли бы говорить с людьми и не писать?

— Не знаю. Не пробовал. Вот я часто задаю себе вопрос: если бы мне платили зарплату, как депутату Госдумы, и мне не надо было зарабатывать на хлеб, то что б я делал? Возможно, просто лежал бы на диване…

— Я бы все равно писала.

— Вы — да. Вы давно уж получили кучу премий и денег, но пишете. А я? Пока ответа нет. И вот у вас появилось еще больше свободы. Вы можете теперь вообще все сказать. Может быть, для вас настало время некой новой откровенности. Вы уже можете сказать вообще все, что угодно, и никто ж не отмахнется от слов нобелиатки: все будут вникать, думать! Есть у вас вот такая новая свобода? Исповеди дочери века можно от вас ждать?

— Это зависит не от успеха, не от звания, а от внутреннего какого-то движения. Действительно, я рада что движусь. Успех и эта премия дает не расслабление, а, наоборот, ответственность: я не могу уже сказать все. Вот недавно в самолете ко мне подсаживается журналист, друг мой. Мы говорим про разное, а завтра… я читаю это в газете. Я не собиралась это публиковать! Мы что угодно можем сказать в беседе, сгоряча, не для всех. Ответственность другая теперь! Это не то, что мне мешает, но я так небрежно не могу уже говорить… Вот у нас тут национальная элита зовет людей выходить на площадь. [На акции протеста.] Дети идут…

Но элиту освобождают, если начинаются задержания (у них же корочки). Меня тоже отпустят. А эти дети… Их выгонят из университета, и еще по голове дадут, инвалидами какие-то дети стали… Нет, я не берусь молодежь звать на помощь. И вообще я не люблю толпу…

— На митинги вы не зовете никого. А исповедь напишете?

— Не думаю, что я свою жизнь могла бы открыть.

— Да, вот вы как-то сказали, что со страхом думаете, если вас начнут расспрашивать про любовь… Как вы про нее спрашиваете других, для своей книги?

— Нет, я не хотела бы так обнажаться. Что мне интересно, так это само движение мысли. Постижение, догадки… Что меня сегодня может остановить? Только мое незнание.

— Незнание чего?

— И жизни, и человека. Нельзя же сказать, что я сегодня дошла до какого-то абсолюта в знании. Что я все знаю о том, что еще можно спросить у человека. Я еще не догадываюсь о чем-то. Хотя, наверно, сегодня я могу больше спросить, чем в первой книге. Сегодня моя книга о войне была бы другой, более жесткой. И там было бы больше человека биологического. И больше было бы правды. Я все-таки человеком своего времени была. Я была романтический человек. Сохраняла еще тогда благодаря папе веру какую-то. (Отец ее был убежденный коммунист. – ИС)

— Если б вы тогда сделали такую книгу, более откровенную, то вас еще меньше бы поняли, в то время.

— Да, тогда бы не поняли.

— Я все думаю про новую откровенность. Помните, ваш коллега Гюнтер Грасс признался после получения «нобеля», что он в войну служил в СС. А в молодости он себе такого не мог позволить — сделать такое признание. Я жду, что и у вас будет какой-то coming out. Теперь, когда все позволено!

— Нет. Ничего не будет. Это не интересно.


Учить народы

— Бывает, что кто-то из великих пишет: «Я знаю, что делать!». И учит народы. Ну вот как Томас Манн или академик Сахаров. В таких случаях вспоминается Гумилев, который просил женю Аню пристрелить его, когда он начнет пасти народы. Вот, например, Владимир Сунгоркин. Главный редактор «Комсомольской правды». Он говорит либеральным журналистам: «Ах вы умные? Вы учите русский народ? А я не учу! Я даю ему то, что он хочет: гляньте на тиражи моей газеты. Посмотри на себя: ты хочешь учить русский народ? У меня нет такой амбиции, я себя таким умным не считаю». И вот Путин тоже, значит, лучше знает народ? Вон у него какой рейтинг. И Кадыров лучше знает? И Батька?

— Вот Батька говорит: «Я должен делать то, чего хочет народ, но быть чуть впереди». Они, значит, знают народ лучше, чем мы. К сожалению. Но мне больше нравится все-таки Вацлав Гавел.

— Так у него другой народ.

— И тем не менее: если бы не Гавел, то между Чехией и Словакией могли быть проблемы. Когда они разделялись.

— Но в 68-м они сопротивлялись. Не боялись советских танков. Я знавал одного чеха с пороховыми синими такими крапинами на лице: он пацаном пытался жечь русские танки. Это чехи. Но может ли наш народ понять и принять Андрея Сахарова?

— Или наш народ — Алеся Адамовича? Даже Горбачев, и тот чужестранцем был.

— Так что же получается? Мы такие умные что беремся учить свои народы?

— Я не ставлю такой сознательной цели учить народы. Но все-таки не думаю, что должна идти на поводу у масс. Я так не думаю! Надо быть чуть-чуть впереди – насколько можешь. Все-таки я хочу сказать о том, что мир сложный. Человек — это более сложное существо, чем нам пытались внушить. Разве это называется «учить»? Что ж мы должны быть толпой? Разве мы должны разделять суеверия века? Я не считаю так…

— Вот я вас и спрашиваю, как простой журналист, у вас, признанной мировой знаменитости: «Что делать? Кого и как учить?»

— Элита должна быть элитой. Должна делать свое дело.

— А кто назначает людей в элиту?

— Никто не назначает. Просто появляются люди, которые что-то новое нам могут сказать. Не наметить пути — эти слова не работают, но какие-то новые смыслы обнаружить. Ко мне иногда подходят люди, задают вопросы, признаются, что им нужен кто-то, чтоб он говорил с ними. Я не думаю, что я должна стать толпой. Я не говорю, что я великий человек, но писать — это все-таки немного просветительство. Давайте остановимся на слове «просветительство».

— Ага, то есть учить народ — это как-то неловко, а просвещать — нормально!

— Да. Учить — это значит много брать на себя. Искусство должно быть немного скромнее. Вот Достоевский — учил он народы? Учил, получается?

— Наверно, учил. Учил отношению к евреям, к примеру… «Дневник писателя».

— Да, это было ужасно. Но его литература! Он пытался писать о подпольном человеке, разобраться в этих потемках человеческих! У него каждый кричит свою правду! Вот мой главный принцип в книгах, чтоб каждый кричал свою правду. У меня не судейская роль. Но у меня есть мировоззрение, есть свой взгляд. Я даю каждому кричать о том, кто он, что он. А из этого рождается такой образ времени.

"Не понимаю, отчего русские писатели устроили мне травлю". Искреннее интервью Светланы Алексиевич

Фото: AP/FOTOLINK


Национальный вопрос

— Кстати, национализм — это хорошо или плохо?

— Ну, в каких дозах смотря. Надо еще послушать что националисты говорят!

— Французский националист Де Голль же всем нравился.

— А у немцев был же тоже национализм.

— Ну, про немецкий нас научили думать, что он плохой. А белорусский — хороший?

— Нет, не хороший. Белорусские националисты говорили, что Смоленск — белорусский город, и Вильнюс — тоже наш, и что мы должна забрать наше у литовцев. Так странно было все это слушать тогда! Я была у басков несколько лет назад и видела там, что такое национализм: когда профессор-космополит, человек широких взглядов, ходит с охранником. Иначе никак. Все так осторожны… Если там какой-то писатель хотел со мной поговорить, то он гулял со мной по улицам, якобы показывал приезжей город. Я поняла, что человек, скованный страхом, — он нерентабельный. Он как парализованный какой-то. Такое ощущение… Теперь никто никогда меня не убедит, что национализм — это хорошо.

— Вы говорили, что вы — человек мира. То есть вы можете про себя сказать, что вы — космополит?

— Да, вполне. Мы с вами космополиты.

— Но вот гражданином мира вас назвать нельзя. Хотя бы потому, что у вас нет американского или израильского паспорта. И вы не можете без виз разъезжать по планете.

— Я имела в виду мировоззрение.

— А вы попросите израильский паспорт, и вам, небось, дадут! Хотя — да, теперь же вас и так везде пускают. Куда захотите! А если нужна виза, так и домой принесут.

— Нет, не принесут домой. За британской визой я вот поеду в Москву.

— Как так — в Москву?

— А их посольство, которое тут, оно не дает виз. У нас есть неполноценные посольства. На Белоруси экономят, не считают ее за страну. Чуть Израиль не ушел от нас: а то хотел закрыть у нас посольство! И это очень уязвляет нашего Лукашенку. Что вот вроде у нас неполноценное государство.

— Я кстати заметил: тут звучит тема, что Украина — богатая страна! Люди говорят: «Если уж ее отпускают в Европу, то нас тем более».

— Да у нас ничего нету, с нашей точки зрения Украина — богатая страна! Там есть, что брать.

— И она выглядит отсюда более значительной. Господи, как это трогательно…

— Да, конечно. 60 миллионов и 10 миллионов населения: как вы думаете, есть разница?

— Вы говорили, что за три дня можно любого превратить в животное.

— Я хочу вам сказать, что свидетели событий в Донбассе — как с той, так и с другой стороны — рассказывали мне, что в каких-то ситуациях мгновенно слетает культурный слой. Не все же там, как Моторола — некоторые же шли за идею. Или русские войска в Чечне? Я там не была, но мне рассказывали. А в Афганистане я была. Я там, когда разговаривала с ребятами, поняла: им важно было опустить афганцев ниже себя, вот как немцы это делали. Вот почему фашисты так легко убивали? Потому что они славян опускали ниже себя. В животный мир. Вот убивают же курицу — ну и славянина можно убить, где-то так происходило. Наши ребята в Афганистане смеялись над местными: «Вот, у них туалетов нет!» Я им напоминала: «Про твою бабку немцы тоже говорили, что она ходила в «лёпухи» (так немцы произносили «лопухи»).

— А они, солдатики, что на это говорили?

— Да ничего. Хлопали глазами эти дети. Они таких вопросов даже не задавали себе. Пропаганда, политруки… «Да у них даже время другое!» — такой аргумент.

— Опоздавшие. Как мы. Так если можно любого за три дня превратить в животное, то, получается, культуру легко уничтожить при помощи силы? Ррраз — и нету. А?

— Иногда так кажется. Особенно сегодня. Люди теперь боятся будущего…

— А кто вам ровня из писателей в России?

— Да я про это и не думала. Не ставлю так вопрос. Могу сказать, кто мне интересен: только Ольга Седакова. Мы общаемся. Во-первых, таких образованных людей, как она, почти нет в литературе. Во-вторых, ее поэзия, да и любое ее интервью — это просветительская работа! Вот это — разговор писателя! Тонкий, глубокий. Не самодеятельность какая-то банальная. А то, бывает, банальностями обмениваемся…

"Не понимаю, отчего русские писатели устроили мне травлю". Искреннее интервью Светланы Алексиевич

Фото: AFP/EAST NEWS


Лев Толстой: параллели

— Светлана, а вас никогда не удивляло, что вот Лев Толстой придумывал, придумывал, сочинял из головы, а потом понял, что это все глупости и надо писать все как есть. Non-fiction.

— Вот это мне нравится! Он говорил, что когда-нибудь людям станет стыдно придумывать.

— А как вы миновали этот этап придумывания из головы? Почему вы сразу занялись описанием жизни? Вышли на позицию зрелого Льва Толстого?

— Ну, не так чтобы… Я [сначала] пыталась сочинять! Писала какие-то с тихи по молодости. Было, было! Я выросла в деревне среди голосов. Когда увидела книгу «Я из огненной деревни», поняла, что литература может быть и такой. Поняла, что и я так вижу.

— А что за стихи вы писали?

— Всякую чепуху. И про любовь, и гражданская лирика. Ничего уже не помню.

— Пардон, не могу уйти от параллелей с яснополянским старцем. Он хотел отказаться от авторских прав, чтоб его книги были доступны всем… Вот и вы какие-то свои книги разрешили бесплатно вывесить в Инете, как Лев Толстой.

— На русском — да. В основном потому, что есть проблема с доставкой книг.

— А на белорусском — за деньги?

— На белорусском меня вообще никто не издает. Вот подпольно ребята издали…

— А, и напечатали в Литве. Известная ситуация!

— Да, да. А те мои книги, что выходит на Западе… Там по закону нельзя, чтоб они были в сети бесплатно. Я беру деньги — я же не птичка. Я просто спокойно и — повторяю — одиноко работающий человек.

— В чем-то вы Толстого даже превзошли. Вот он рассорился с официальной церковью, а вы к ней вообще не приближались. Вы, как известно, атеист.

— Абсолютно! Такого у вас нельзя произнести в России. Попробуй скажи в России: «Я — атеистка!»

— Я никому это про вас не скажу.

— Да говорите. Я верую так, как может верить художник. Увидишь цветущий сад, и, конечно, подумаешь, что…

— Вы думаете, что человек произошел от амёбы и от обезьяны?

— Что-то мне не очень в это верится.

— А откуда же он взялся, человек? Раз Бога, по-вашему, нет? Это очень важный вопрос… Я весь во внимании. Вот, пододвинул к вам поближе оба диктофона.

— Не знаю, откуда. Не знаю. Но что-то мне насчет обезьяны не очень верится…

— Но что ж тогда?

— Вы смотрели этот фильм «Воспоминания о будущем»?

— Давно, мало что помню. Осыпает мозги алкоголь.

— Там есть очень хорошие идеи. Что какие-то высшие цивилизации принесли нас сюда. Мы же хотим переселиться на другую планету…

— Какую?

— Не знаю, но куда-то же отправляют космические корабли. Если мы отправляем, то почему и другие не могли этого сделать? Раньше нас?

— А откуда ж, в свою очередь, взялись инопланетяне?

— Ну, не знаю, не знаю. Вы так меня спрашиваете, как будто я — Лев Толстой. Откуда я знаю?

— Вы должны понимать, что мы ждем от вас ответа и на этот вопрос — о происхождении человека.

— Я не такая сумасшедшая, чтоб давать ответы на такие вопросы. Никто в мире не дал ответа на этот вопрос!

— Ну, тут или-или: или человека Бог создал, или он сам взял и произошел от обезьяны (это атеистическая версия). Надо что-то выбрать.

— Перестаньте шутить.

— Да я как раз не шучу. Я серьезно. Вот у меня нет сомнения в существовании Бога.

— А мне иногда кажется, что есть ангелы, и они такие хорошие…

— А души нет, по-вашему?

— Душа есть. Ее, говорят, даже взвесили: пять грамм.

— По новым уточненным данным, вес души — 21 грамм. Так кстати называется фильм на эту тему. Еще про Льва Толстого. Тема опрощения. Вы ведь тоже живете в деревне, как он?

— Нет, это не опрощение вовсе, у меня дача! Там цивилизованно все устроено.

— Но одеваетесь вы, как он: просто. На вас тоже крестьянская одежда.

— Это не крестьянская! Скорее — студенческая такая.

— Ну, крестьянская в том смысле, что вы носите обычную одежду, как все мы: не вижу на вас ни Версаче, ни лабутенов, ни часов на вас золотых, ни перстней, ни брильянтов. Нет у вас в доме и прислуги.

— У меня есть девушка, которая помогает мне по хозяйству, чего греха таить.

— Ну, я просто пытаюсь подтасовать фактуру, подогнать под готовый ответ. Живете просто, без роскоши. Много работаете.

— Толстой говорил жене: «Какая любовь, если ты не можешь рожать?» Он не понимал, как можно жить с женщиной, если она больше не способна рожать. Вообще старик он был достаточно такой…

— Сумасшедший?

— Сумасшедший, да.

— Насчет Бога и веры — здесь-то ладно, а ну как на Западе спросят?

— Запад еще более атеистический, чем мы. Религия там — это не более чем ритуал.


Деньги

— А те деньги, 5000 рублей, которые вы брали в долг при советской еще власти, вы вернули?

— Да. С гонораров, с премий (например, Ленинского комсомола).

— А теперь на «нобеля» вы купили еще больше свободы. И будете писать, что захотите.

— Да я всегда пишу, что хочу. Я давно уже в этом плане счастливый человек.

— То есть в этом плане ничего в вашей жизни не изменилось.

— Ну, вот я смогла купить квартиру новую. Сейчас там ремонт доделывают. И дом в деревне — получше, чем тот который у меня раньше был.

— И теперь к вам кто-то может прийти и попросить 5000, чтоб написать некую книгу.

— Да, я дам без возврата. Если увижу, что это умный человек.

— Вы уже объявили какой-то конкурс на лучшую заявку?

— Нет. Я помогла людям, которым действительно плохо: у нас сейчас интеллигенция в тяжелом состоянии. Мы создадим интеллектуальный клуб, чтоб туда приглашать со всего мира интересных людей (я буду доплачивать им). Надо, чтоб приезжали люди и шевелили наше болото.

— Ну и вам не нужно много денег — вы ж не тратитесь на водку, на женщин…

— Но я могу помогать близким. Да и денег нет таких прям громадных, у меня ж нет миллиардов.

— Да и миллиардеры иногда жалуются, что им не хватает… Вы, кстати, про деньги не думаете написать книгу? (В дополнение к анонсированным книгам про старость и про любовь.)

— Нет. Эта материя мне совсем не понятна. Я не могу понять время, и еще — что такое кровь (жизнь же там.) И — деньги.

— Карбована воля!

— Да. Это же интересно! Там скрыто столько всего. Об этом надо думать! Но я просто не думала об этом. Вот зачем Абрамовичу столько денег?

— Ну, может, они не ему принадлежат…

— Я тоже про такое слышала.


Творческий метод

— Когда мне задают такие вопросы [как ваши] в лоб, я считаю, что это непрофессионально. Я никогда так впритык не спрашиваю. Ответы можно соткать из общего мироощущения человека. «Любовь — что это такое?» Представляете, вот такое спросить?

— Почему нет? Я легко вам могу ответить на этот вопрос.

— «А вы любили?» — представляете, вот так спросить?

— Я? Конечно, любил. Разумеется.

— Нет, я так не разговариваю. Я более вкрадчиво спрашиваю.

— Ну, вы же женщина.

— Человек рассказывает свою судьбу. Какие-то вещи меня цепляют, а значит, думаю, и моих современников тоже. Но напрямую я вопросов не задаю. Это несерьезно. Непрофессионально!

— Ну, так смотрите: где вы и где я! Я — простой репортер, которого повыгоняли из всех СМИ, а вы — классик, признанный во всем мире. Так что правота, как мы видим, на вашей стороне…

— Нет, просто я знаю, что есть вопросы, на которые нет ответов. Во всяком случае, современное человечество не обладает этим знанием. Я долго думала над Чернобылем: это же новый мир, новые отношения со временем, с пространством. И с животными — вторым миром. У нас нет знаний, чтоб дать ответы на эти вопросы. Я помню, как на острове Хоккайдо японцы говорили мне про мою книгу «Чернобыльская молитва»: «Да что вы, такого не может быть у нас! Это у вас, у русских, безалаберность, а у нас все просчитано!» Но я видела, что наше знание мгновенно стало кучей мусора. А потом я видела кадр из Японии, там пароход висит на чем-то: его выбросило на берег.

— А вот есть версия, что мы знаем гениев максимум второго ряда: Христос, Будда. Но есть еще мудрецы первого ряда. Они настолько умны, что им не о чем с нами разговаривать. Понимают, что бесполезно. Они жалеют Христа, который стал что-то объяснять, а его не поняли (судя по тому, как люди живут). Храмов настроили, а что толку? Короче, верховные мудрецы держат свое понимание при себе.

— Их знание уходит в высшие миры? Вы — любитель таких теорий. Вот была работа одного физика, там храмы описываются как центры дальней космической связи. Есть люди, которые считывают информацию — несомненно. Я несколько раз с ясновидящими разговаривала, и мне показалось, что они знают что-то. Некое высшее знание им дано. Меня интересуют эти вещи…

В моих книгах много иррационального. В «Цинковых мальчиках» есть рассказ одной матери. В тот момент, когда сына убили (ей потом его друзья рассказали все подробно, с точностью до секунды), ей показалось, что кто-то звонит в дверь. Она выскакивает — никого нету. У женщины умер по-настоящему любимый муж, а она в этот момент взяла в руку стакан — он ни с того ни с сего рассыпался. Почему-то раскололся горшок с цветами. Вот такие вещи… Меня интересуют эти знаки. Но не в конспирологическом смысле.

— Значит, если к вам придет некая еще более высокая мудрость, вы перестанете публиковаться?

— Нет, нет. У меня такого никогда не будет. Потому что у меня хорошая крестьянская закваска!

— А Сэлинджер? Помните, как он перестал публиковаться? Имея славу и деньги? Как вы это понимаете?

— Я этого не понимаю. Мне кажется это одиночество человека, пресыщение какое-то. Недоверие к обычной инерции жизни. А мне нравится просто жить!


Итого

— Видите, Светлана, я пытался вас расспрашивать, хотя это вы — спец по разговорам с людьми. Наверно, я неправильно вас спрашивал, уж не обессудьте.

— Ну, вы серьезно подготовились к интервью, у вас вон вопросы записаны на бумажках… А вот я прихожу к людям без плана.

— Так с кем вы говорите, и с кем — я! Вы простых людей с улицы расспрашиваете, кого попало, а я-то к мировой звезде пришел, к нобелиатке!

— Да, да, да.

(Смеемся).
Заметили ошибку? Пожалуйста, выделите её и нажмите Ctrl+Enter
Дорогие читатели, не имея ресурсов на модерацию и учитывая нюансы белорусского законодательства, мы решили отключить комментарии. Но присоединяйтесь к обсуждениям в наших сообществах в соцсетях! Мы есть на Facebook, «ВКонтакте», Twitter и Одноклассники

Новости других СМИ